Славный парень

Ваймс помнил, как всё это было, и потому знал, как всё будет сейчас. Еще минута-две и он услышит шаги на лестнице, приоткроется дверь и Сэм, отводя глаза, начнет мямлить. «Сэр, вы забыли, сэр», да «я, сэр, подумал, что» и «извините, что я без спросу, сэр». А потом на его пока ещё юношески-гладком лице расцветет осознание, насколько же не вовремя он зашел — и Сэм зальется ярким румянцем, а потом… Ваймс не успел завершить мысль — сидящий на его коленях Хэвлок заерзал, недовольный тем, что Ваймс замешкался. Требуя внимания, он выпрямился, насколько мог, и откинул длинные волосы за спину, заставляя взгляд скользнуть по его тонкой бледной шее. Ваймс поспешил исправить свою оплошность, оставляя поцелуй чуть выше ключицы и обнимая юнца двумя руками. Хэвлок вздрогнул и охнул, когда Ваймс с нажимом огладил его поясницу, заставив прижаться ближе. - Потише, — с легкой усмешкой пожурил его Ваймс, — стены здесь тонкие. А ну как тебя услышат? Однако он знал, что их уже слышат. Что дверь, которая должна была заскрипеть, отворилась предательски бесшумно, и младший констебль уже смотрел на них с ужасом, смятением и (о, Ваймс прекрасно помнил это!) завистью. *** Не то, чтобы Сэм собирался подсматривать. Он просто хотел заглянуть, быстро сказать, что… только вот вспомнить, что именно он собирался сказать, ему уже не удавалось. Что обычно делает стражник в свободное время? Приходит домой, если ему есть к кому и куда приходить, и старается отоспаться? Начищает доспехи и затачивает оружие — а потом спит? Штопает то, что разорвалось, и латает то, что уже не выходит заштопать — и ложится, чтобы успеть подремать перед следующей сменой? Болтает с соседями, помогает по дому — и обязательно спит как убитый, не замечая ни солнечного света, ни шума буднично бодрствующего города? Да, это и полагается делать стражникам, когда они не на службе. Сэм не думал о том, что в свободное время стражник может, сидя на краю узкой койки, сжимать в объятиях сидящего на его коленях человека (причем, судя по одежде, из гильдии убийц!). Что стражник может упоенно, пылко целовать этого человека, то запуская руки в его длинные угольно-черные локоны, то оглаживая худые бёдра. И то, что Сэм видел сейчас, заставляло привычную картину мира не просто пошатнуться, а встать на дыбы и броситься бежать, не разбирая дороги, как лошадь, которая скинула седока и понесла. На полу у кровати лежали кинжалы, так и оставшиеся в ножнах, — что лишь подтверждало догадку Сэма о том, что этот черноволосый юноша принадлежит к гильдии убийц, — и на крохотную долю секунды мозг, силясь удержать картину мира в рамках адекватности, предположил, что со стороны Киля это, может быть, такая хитрая уловка. Чтобы сбить с толку, обезоружить. А потом Сэм услышал, как юноша ахнул и застонал, запрокидывая голову. Услышал низкий, довольный смех Киля. - Потише: стены здесь тонкие. А ну как тебя услышат? — после чего Киль, с улыбкой столь мечтательной, что Сэм едва верил своим глазам, взял юношу за подбородок, чтобы подтянуть к себе и снова поцеловать — глубоко и страстно, так, что у Сэма всё нутро скрутило спазмом ужаса, смятения, зависти и… желания. *** Сказать, что Хэвлок смутился, осознав присутствие в комнате кого-то третьего — значило бы возмутительно преуменьшить степень его растерянности. Он попросту опешил, оцепенел — никакие гости не входили в его планы. Предыдущей ночью он попросту сбежал, едва осознав, что Киль воспринял его кокетство всерьез и готов без колебаний распластать его на продавленной койке: как бы Хэвлок ни силился строить из себя прожженного циничного соблазнителя, который дерзко проникает в каморку под самой крышей и самым нахальнейшим образом предлагает себя, он оставался неопытным юнцом и тогда он побоялся зайти настолько далеко, оказаться в еще более уязвимом положении. Конечно, он и без того получил, что хотел. Прикосновений крепкой ладони, ласк через одежду, удивительно мягких для таких грубых рук, и глубоких, медленных поцелуев ему хватило, чтобы испортить брюки, и остаток угасающей ночи Хэвлок провел в гильдейской ванной, тщательно отстирывая одежду. Но в придачу он получил неизвестный ему до этого голод. Этот голод и заставил его прийти еще раз, чтобы снова ощутить на своем теле руки, а на своей шее — горячее дыхание. И на этот раз, уже понимая, что Киль не сделает ничего из того, что Хэвлок бы не захотел, он чувствовал себя куда решительнее, и, несмотря на появление того парня, не ощущал угрозы. Руки Киля, твердо обнимавшие за талию, успокаивали, давали такое непривычное чувство защищенности, — и вместе с тем эта забота возбуждала, прикосновения вселяли уверенность. Как будто ему дозволено всё, что угодно, что только захочется. А сейчас он, опьяненный ласками, распаленный поцелуями, хотел всё. *** То, что его заметили, Сэм осознал с сильным опозданием: увиденная картина была слишком невозможна и хороша, чтобы оставить в сознании место для связных рассуждений. Да, сны, после которых приходилось спешно застирывать ветхое и латанное белье, Сэма, конечно, посещали, однако он и не думал о том, что сможет увидеть что-то настолько тревожащее и возбуждающее за пределами собственных неуклюжих мечтаний или книжки о Молли-проказнице. Остатки его разума еще обдумывали вариант сбежать и притвориться, что он ничего не видел, когда он понял, что юноша, полуобернувшись, смотрит на него из-за завесы черных волос. Сэм забыл, что вообще умеет дышать: в глазах, кажущихся темными из-за плохого освещения, не было страха, только лёгкая растерянность и заглушающее всё остальное возбуждение. Кажется, юноша плохо понимал, что происходит, и разве что был слегка раздражен тем, что его прервали, что кто-то претендует на внимание и время Киля, кроме него самого. Сглотнув, Сэм перевел взгляд на Киля. Чтобы осознать, что и тот смотрит ему прямо в глаза, но без гнева или осуждения, даже как будто и не удивленный появлением Сэма на пороге его каморки. - Если не хочешь — оставь нас, — негромко, но твердо произнес Киль. Несмотря на то, что мыслительные способности Сэма находились в тот момент не на высоте, а скорее несколько ниже пояса, он всё же уловил, что это не было подначиванием или попыткой взять на слабо, а просто возмутительно спокойным предложением. Его вовсе не винили за то, что он увидел то, чего не должен был, его не поднимали на смех за растерянность — но в то же время от него не ждали ничего определённого. Он мог выбрать и… кажется… его не осудили бы за любой ответ, что бы он ни предпочел… И тогда Сэм шагнул вперед. Осторожно, боязливо даже он положил холодные от волнения руки на талию юноши, абсолютно уверенный, что еще пара секунд — и видение развеется как сладостный морок за минуту до пробуждения. Но Киль сам взял Сэма за руки и силой провел по бокам юноши его ладонями. - Не бойся, он не кусается, — юноша сразу же резко обернулся и клацнул зубами с нарочито злобной гримасой. Киль двумя пальцами взял юнца за подбородок и повернул к себе, после чего бережно заправил за ухо упавшую на его лицо черную прядь, — безвреден как котенок. Если забрать все его стальные когти, конечно. Кажется, вся кровь, что была в теле Сэма, бросилась ему в лицо от осознания, что же, черт возьми, он сейчас творит, и Сэм отдернул руки, отшатнулся. Путаясь в ногах, он отпрянул к двери. Чтобы закрыть её на ключ. А потом вернуться. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как черноволосый юнец попытался спрятать от него раскрасневшееся лицо, уткнувшись губами в шею Киля. Похоже, он смущался лишь немногим меньше Сэма. *** Ваймс мысленно усмехнулся. Ожидаемо: когда тебя ведет выжигающее нутро возбуждение — все остатки разума, коих изначально и так было немного, моментально выбрасывают белый флаг и ты с готовностью идешь на поводу такого нового, неведомого и притягательного желания, охотно передавая другому человеку право принимать решения и указывать. Что ж, теперь в его распоряжении оказалось двое юнцов, один из которых очевидно прочитал всё, что только мог найти по теме в библиотеке гильдии, а второй сформировал багаж знаний на основе похабных шуток, порнографических открыток и незабвенной книжки о похождениях Молли (включая и главы о её друге Бобби, редкостном затейнике, который не отказывал себе ни в чём). Впрочем кому-кому, а Ваймсу к раздаче указаний не привыкать. - Ботинки хоть сними для начала, — посоветовал он Сэму, который мялся, усевшись на край кровати. После чего обернулся к Хэвлоку, прежде чем тот снова начнет выражать свое недовольство тем, что сержант посмел отвлечься, и мстительно впиваться короткими ногтями в его спину и плечи. Полагаясь на то, что умение расшнуровывать обувь не покинуло Сэма и хотя бы в этом помощь ему не требуется, Ваймс, быстро избавив Хэвлока от рубашки, одним движением уложил его на спину, чтобы, склонившись над ним, поцеловать, медленно и обстоятельно. Закрывая глаза, Хэвлок застонал в его губы, как будто наконец дождался, будто предвкушал это так давно, что почти утратил надежду. Что выглядело откровенно нелепо с учетом того, чем они занимались минимум четверть часа до появления на пороге Сэма. Удивительно было видеть Хэвлока таким пылким и жадным, понимая, насколько резко это контрастирует с патрицием, которого знал Ваймс (до тех пор, пока патриций не начал позволять себе определенную толику раскрепощенности, конечно). Руки Хэвлока обхватили Ваймса за плечи, притягивая к себе, без слов умоляя не прекращать. А Сэм всё сидел на краю кровати. Ваймс видел краем глаза ошеломленный интерес на его лице, пока Сэм нервно пытался расстегнуть воротник, не оторвав при этом пуговицы. Кое-как справившись с этим, он кинул рубашку на пол и несмело протянул руку, легко коснувшись щиколотки Хэвлока, с такой растерянностью на лице, точно он не знал, что и делать. Хотя, справедливости ради, — напомнил себе Ваймс — откуда ему в самом деле знать, что делать? Кое-как выпутавшись из объятий Хэвлока, Ваймс взял Сэма за предплечье и потянул на себя, почти опрокинув на койку. Он только успел с толикой досады подумать, что, кажется, теперь ему придется руководить каждым движением самого себя, когда Сэм, не дожидаясь подсказок, положил руку на плечо Хэвлока, который от этого прикосновения замер, — настороженно, опасливо, но с нескрываемым интересом во взгляде. Как будто получив разрешение (пусть и не понятно, от кого), Сэм оперся о постель одной рукой, а вторую положил на лицо Хэвлока, чуть оглаживая большим пальцем его раскрасневшиеся от поцелуев губы. Изумленный, Хэвлок смог лишь стонуще выдохнуть. Это прозвучало так знакомо, но в то же время… чуть выше, чуть осторожнее и Ваймс даже сказал бы, что нежнее. Убедившись, что он сам занялся наконец делом, Ваймс снова наклонился к Хэвлоку, чтобы поцеловать его: сначала шею, потом ключицу, затем — чуть ниже соска… поцелуи спускались всё ниже, дыхание Хэвлока становилось всё более прерывистым, пока Ваймс не принялся расшнуровывать его брюки, недостаточно черные и недостаточно обтягивающие, чтобы соответствовать стандартам гильдии — и Хэвлок тяжело втянул воздух носом, не веря ни собственным глазам, ни осязанию. *** Руки Сэма двигались точно отдельно от его воли. Он сам плохо осознавал, что именно делает, и не очень-то представлял, что вообще может быть приятно другому человеку, однако жажда прикосновений неумолимо вела его, заставляя ладони очень несмело скользить по мраморно-бледной груди, плечам, шее. И в то же время Сэм едва мог оторвать глаза от того, как Киль, уверенно и глубоко поцеловав юношу в губы, принялся выцеловывать его шею и ключицы. Поцелуи спускались ниже, и кровь бросилась Сэму в лицо. А затем отхлынула в совершенно другие регионы. При этом, как бы Сэм ни был взвинчен, взволнован и возбужден, он всё же узнал это охватившее его чувство — зависть. Но не к тому, что касаются не его, а что это не он заставляет незнакомого юношу стонать, изгибаться и дышать часто-часто. И тогда Сэм сделал самое правильное, до чего только мог додуматься: обхватил юношу двумя руками, крепче прижал к себе, с нажимом провел одной ладонью по боку до бедер, а другой — по худощавой груди, упиваясь и тем, как ощущалась под ладонями бледная кожа, и тем, как юноша выдохнул, чуть склоняя голову набок и подставляя шею. Это не было провокацией — во всяком случае намеренной, юноша уже явно был не в том состоянии, чтобы мыслить связно (и Сэм понимал, что скоро к нему присоединится). И всё же устоять было невозможно. Сэм прильнул к нежной коже, целуя сперва у основания шеи, потом под челюстью, потом за ухом, и искры самодовольства затеплились в его груди, когда он почувствовал, что юноша подается навстречу его казалось бы таким незамысловатым ласкам. Сэм осторожно обвел подушечкой среднего пальца темную ареолу соска, почти боясь, что юноша отреагирует как Бобби из книжки — начнет кричать, извиваться и кончать с мощью небольшого фонтана — но тот лишь глубоко вдохнул и попытался прогнуться еще сильнее, подставляясь под движения ладони Сэма. Что, по совести, возбуждало куда сильнее, чем любые громкие крики восторга, и отзывалось мучительным спазмом удовольствия, как будто так касались самого Сэма. Когда же Киль без тени смущения расшнуровал темные брюки юноши и стянул их до бедер, юноша задержал дыхание, а стоило Килю склониться ниже — с губ юноши сорвался мягкий, стонущий вздох, полный такого восторга и удовольствия, что Сэм почувствовал, как у него самого свело низ живота. Конечно, на «еротических гровюрах» он видел и не такое, однако там любые взаимодействия раззявленных ртов и здоровенных до комичности членов выглядели скорее смехотворно и вызывали удушливое от неловкости возбуждение от самого факта того, что он, ну, видит нарисованные члены. Тогда как сейчас… Сэм не успел толком даже осмыслить свое отношение к тому, что он видит, не успел толком поверить в то, что кто-то в самом деле может вот так беззастенчиво ласкать другого человека ртом и что это не вовсе не выглядит смешно и нелепо, как на «гровюрах»: юноша в его руках застонал тонко и отчаянно, вцепляясь одной рукой в волосы Киля. Вторая же рука… вторая рука метнулась вверх и обхватила затылок Сэма, притягивая того ближе в желании получить больше прикосновений и ласк. Перед лицом такого исступления, Сэм просто не мог удержаться от того, чтобы снова склониться к изящной шее, лизнуть тонкую кожу, чувствуя солоноватую испарину, а потом поцеловать выше, еще выше, зарываясь носом в волны черных волос. С мягким благодарным стоном юноша прижался к Сэму, подставляясь под поцелуи, но в то же время немыслимым образом подаваясь навстречу Килю. *** Когда губы Киля, — которые выглядели такими сухими и как будто даже жесткими, а на деле оказались удивительно нежными — соскользнули на его шею, а затем на ключицы, Хэвлок ощутил почти разочарование. Не успев насладиться поцелуями в полной мере, он не был готов так скоро лишаться этого. Присутствие еще одного человека, на котором Хэвлок к этому моменту практически лежал, и прикосновения его рук уже не смущали, — наоборот, лишь подстегивали. В Гильдии он прилежно изучал яды — список включал и алкоголь, и, разумеется, Хэвлок проверил на себе его эффект, чтобы знать реакции собственного тела. В целом он получил представление о том, почему столько людей убегают в ватную слабость, сопровождающую опьянение. Но это как способ забыться оказалось куда лучше! Разливающееся по телу томление и неспособность мыслить — о, Хэвлок ни на что бы не променял их! Запрокинув голову и хватая ртом воздух он мог лишь молить о том, чтобы Киль не остановился, не передумал, не отпрянул. И он не остановился. Не передумал. Не отпрянул. Разве что чуть кольнула щетина, когда Киль коротко прижался щекой к животу Хэвлока, прежде чем, пробормотав что-то не очень разборчивое, принялся расшнуровывать его брюки. Избавиться наконец от этого мешающего предмета одежды было само по себе невероятно приятно, но в следующий момент удовольствие шагнуло за рамки мыслимого — Киль осторожно провел мягким языком по уздечке его члена, и Хэвлок почти взвыл. Он уже так завелся, что эта ласка была на грани болезненного и любое промедление лишь обостряло эту сладкую муку. Хэвлок хотел попросить продолжить, умоляюще выдохнуть хотя бы жалкое «пожалуйста!», но то, что в итоге сорвалось с его губ, звучало скорее как «Ннгх!». Руки парня, имени которого он не знал и уже даже не желал знать, обняли его крепче, вызывая такое умопомрачительное чувство защищенности, что у Хэвлока закружилась голова. Когда же губы незнакомого парня прикоснулись к его шее, Хэвлок, соскальзывая в бездну, успел лишь подумать, что должно быть он спит. Реальность просто не могла быть настолько хороша! За свою недолгую жизнь Хэвлок не был особенно избалован вниманием и привык считать, что внимание — это привилегия, которая ему никогда не достанется в должной мере. Однако, чем замыкаться в обиде на несправедливый порядок вещей, Хэвлок, поразмыслив, смог превратить то, что считал слабостью, в свой козырь, ускользая из поля зрения, оставаясь незамеченным как в толпе, так и в пустой комнате, и пользуясь этим. Но теперь он словно находился под лучом маяка, от этого непривычного пристального внимания было не сбежать, и это было так странно, но, боги, так хорошо. Ладони, скользящие по внутренней стороне бедер, и ладони, оглаживающие плечи и грудь. Губы, несмело касающиеся шеи, и губы, сомкнувшиеся вокруг члена. И всё это одновременно. Боги! Растерявшийся и потерявшийся в изобилии ощущений, он не знал, что и делать, он хотел всё и сразу. Губы и язык Киля заставляли его почти всхлипывать от удовольствия, а руки и осторожные поцелуи незнакомого юноши не облегчали участь и лишь распаляли. Тело окутывала горячечная слабость, и, разомлевший, он едва мог двигаться — только принимать ласки и позволять себя касаться, позволять доводить до исступления. И его по-прежнему не останавливали! Его не выпускали из объятий и любили так, будто эта ночь никогда не закончится. Совершенно потеряв голову и, кажется, способность внятно говорить заодно, Хэвлок кончил так резко, что не в полной мере осознал, что это вообще происходит, — возбуждение в одно мгновение взлетело до невообразимых высот, и Хэвлок забыл, что ему нужно дышать, судорожно вскидывая бедра в жадном желании растянуть эту вспышку удовольствия. *** Киль утер лицо и подбородок ладонью и, быстро, звонко чмокнув юнца в живот возле подвздошной кости, выпрямился, смотря на юношу с таким теплом и даже любовью во взгляде, что у Сэма защемило в груди. Будет ли на него самого кто-то смотреть с таким безусловным обожанием? Сейчас Сэму это казалось маловероятным, если не напрямую невозможным, и мысль эта остужала любое возбуждение. На мгновение ему захотелось просто уйти, пока всё не зашло слишком далеко и он не наделал ничего еще хуже, чем уже успел. Он даже заворочался, стараясь как можно мягче отстраниться от юнца, которого только что так пылко обнимал, когда Киль, потянувшись и громко хрустнув шеей, также лег на койку. Смятение Сэма и его порыв уйти не остались незамеченными. Смерив Сэма взглядом, разгадать который Сэм не смог бы при всем желании, Киль свесился с кровати и через пару секунд вложил в руку Сэма склянку масла. Сэм, непонимающе хмурясь, покосился на сержанта. Лежащий между ними юноша переводил взгляд с Сэма на Киля и обратно, как будто искренне заинтригованный тем, что же его ожидает теперь. - Читал книжку про Молли? — хрипло спросил Киль, не дожидаясь, пока Сэм начнет задавать вопросы, уже вертевшиеся у того на языке, — а главы про её дружка Бобби? Не красней так, все её читали — может кроме этого уникума: он предпочитает высокий штиль, — а раз ты читал, то знаешь, что делать, чтобы ему потом не было больно. - Я обязательно прочитаю и это тоже, — почти шепотом промурлыкал юнец, прижимаясь к Килю и лукаво смотря на него из-под ресниц. Сэм впервые услышал, как тот разговаривает. До этого он ограничивался вздохами и стонами. И самого звука голоса оказалось достаточно, чтобы вернуть Сэма на новый виток сомнений: да сможет ли он вообще? - Если не хочешь… — заметив смятение Сэма, снова начал Киль, но Сэм выхватил склянку из рук сержанта, пока тот не передумал, и сержант довольно ухмыльнулся, будто иного и не ожидал. Оправдать ожидания было почти лестно. Ну а еще стояло у Сэма так крепко, что он боялся того и гляди просто изгваздать единственные приличные штаны, и это окончательно решило дело. Без особой грации, надеясь только на то, что юноша всецело занят сержантом и потому не заметит, как Сэм неуклюж и нерасторопен, Сэм кое-как окончательно избавил юнца от брюк и замер, крутя в пальцах склянку и собираясь с мыслями. Что он, не сможет что ли? На картинках это не выглядело сложно. Сложно и в самом деле не оказалось. Куда тяжелее было сдерживаться и не прикасаться к себе. Сэм думал о том, что, наверное, ему потом неделями будет являться этот образ — распластанный на кровати бледный худощавый юноша и резко контрастирующие с белизной его кожи загорелые руки, обнимающие его. Юноша не подавался навстречу пальцам Сэма, — но и не отстранялся. Не стонал от удовольствия — но и не просил прекратить, и вообще, кажется, куда больше был занят тем, чтобы принимать ласки Киля, млея в его объятиях. Совсем недавно кончив, юноша еще не успел снова завестись и его не полностью возбужденный член лежал на бедре. Немыслимым образом Киль заметил направление взгляда Сэма. - Дай ему привыкнуть, — коротко бросил он. — Иногда стоит и помедлить, — это он сказал уже юноше, прежде чем снова прильнуть к нему поцелуем, то оглаживая худощавый торс обеими руками, то наматывая на руки длинные смоляные локоны. И всё же в перерыве между этими увлекательнейшими с точки зрения Сэма занятиями (о, как он сам хотел коснуться этих черных прядей!), он нашел время вполголоса посоветовать Сэму слегка согнуть пальцы. Тот послушался и едва не застонал от удовольствия сам, когда юноша охнул, сжимаясь всем нутром. - Ещё!.. — выдохнул он, и Сэм чуть не поперхнулся от горделивого осознания того, что же он делает с этим юношей. В солнечном сплетении скручивалось тяжелое, лихорадочное возбуждение, смешанное с самодовольством и оттого еще более жгучее. Собственный член уже тяжело ныл, но прерываться сейчас на то, чтобы раздеться, было бы преступлением. Только не сейчас, когда юноша смотрел на Сэма взглядом, затуманенным от желания! Да, он смотрел только на него одного! Не прекращая цепляться за Киля обеими руками, он не отрывал взгляда от лица Сэма и распалялся всё сильнее. Кровь толчками приливала к его члену, и юноша выгибался, словно иступленно пытаясь раздвинуть ноги еще шире, что было уже, кажется, физически невозможно. Алели беспомощно приоткрытые губы, контуры которых Киль бережно обводил заскорузлой подушечкой большого пальца. Глаза — невыносимо, невозможно лазурные, смотрящие прямо на Сэма, как будто в самую его душу — заполнили весь мир. Сэм тонул в этом взгляде и, не прекращая машинально, ритмично вталкивать пальцы в гибкое, податливое, но такое тугое тело, правой рукой потянулся к ширинке, чтобы хотя бы просто расстегнуть пуговицы и облегчить свое не находящее выхода возбуждение. В этот момент он, кажется, особенно удачно согнул пальцы, потому что юноша вдруг застонал особенно сладко, закатывая глаза. Рука Сэма невольно соскользнула с пуговиц к промежности — и разряд удовольствия прокатился по его телу. Судорожно хватая ртом воздух, измученный ожиданием, взведенный до предела этими стонами и ласками, самой ситуацией, недопустимостью того, что же он творит, Сэм, едва успев прикоснуться к себе через одежду, кончил быстро, бурно и ярко, и несколько отстраненно подумал о том, что штаны надо поскорее постирать. А еще непривычное, тяжелое чувство бурлило под грудиной, потому что, по сути, он… делал то же, что и Киль, странным и, возможно, извращенным образом становясь ближе к человеку, на которого так желал быть похожим. И сейчас, несмотря на то, что он, казалось бы, получил свое, Сэм наотрез отказался прекращать. Потому что хорош он будет — так быстро сдаться! Теперь он двигался даже увереннее, проникая глубже и сильнее надавливая на то самое место внутри, от чего юноша заходился стонами, и млел, заливаясь краской от гордости. Сэм так хотел продолжать, увидеть, как юноша полностью теряет ощущение реальности и уже, в порыве озарения, осторожно обхватил пальцами основание его члена, когда Сэма отрезвило негромкое «Куда спешишь?». - Куда-то спешишь? — повторил Киль. Юноша выгнулся, как будто изнывая от томления, попытался уже самостоятельно насадиться на пальцы Сэма и провел ладонью от шеи к лобку, легко коснувшись кисти Сэма, словно хотел сказать, что не согласен и его всё более чем устраивает. Однако решения в ту ночь принимал Киль и у него явно были иные планы. — Неужели тебе хватит? — спросил он юношу, а тот вместо ответа обхватил длинными пальцами затылок сержанта, заставил склониться ниже и влажно, медленно поцеловал. Даже сейчас, обласканный как только можно, он жадно просил еще, как будто ему никогда не будет достаточно. — Значит хватит, — заключил Киль, разорвав поцелуй. Сэм бы, возможно, позавидовал тому, сколько внимания и ласки получает от Киля этот юноша, по-совести, он уже ощущал уколы необоснованной ревности, на которую не имел права хотя бы потому что юноша был здесь не из-за него, а из-за Киля. Однако зарождающийся гнев обращался в пыл прежде чем потерявший голову Сэм успевал осознать, что творится в его мятущейся душе. Думать он будет потом — решил Сэм. Сейчас отсутствие мыслей было блаженством само по себе. А вздохи и стоны, удовольствие, которое всё еще чувствовалось в его теле, когда Сэм (толком не сообразив, когда же он успел снять штаны) снова улегся на бок, неожиданно вымотанный, довершали картину воплотившегося в жизнь исключительно неприличного сна. Киль еще пару раз огладил широкими ладонями бедра юноши, а потом на мгновение замер. Сэм не сразу понял, что произошло затем, почему этот очаровательный юноша вдруг вздрогнул, ахнул, зажмурился, медленно выдыхая через нос, а затем резко распахнул свои невозможные голубые глаза, глядя и на Сэма, и одновременно с тем куда-то сквозь. Несмотря на весь свой полученный на улицах солидный запас знаний по теме, Сэм оставался достаточно наивным, и сейчас он даже испугался. Момент смятения прервал хриплый голос Киля: - Еще?.. — негромко спросил он, почти касаясь губами уха юноши. — Или тебе нужно подождать? — но тот, полувздохнув-полузастонав, помотал головой, и Сэм стремительно покраснел еще сильнее. Определенное теоретическое представление о происходящем он имел — всё-таки не зря стражники, гнусно похихикивая, из рук в руки передавали книжку о похождениях Молли-проказницы. Что-то такое он видел на картинках к главе о её друге Бобби и его шашнях с неким кузнецом на заднем дворе трактира. Однако поволока во взгляде этого юноши, его приоткрытые раскрасневшиеся губы так не походили на шальную ухмылку Бобби, лихо раскинувшего ноги под громилой-кузнецом, что Сэм не сразу сообразил, что, собственно, происходит. А когда сообразил — поперхнулся вдохом. Неприкрыто наслаждаясь тем, что он — в центре внимания, юноша, преодолев первые мгновения растерянности, даже сейчас отчаянно рисовался, желая показаться куда более опытным и решительным. Этаким соблазнителем, который порхает по жизни, совращая неприступных сержантов и весьма невинных младших констеблей чуть ли не на ежедневной основе. Лукаво улыбнувшись, он бросил на Сэма взгляд из-под ресниц и, не прекращая пристально смотреть ему в глаза, снова провел своей узкой ладонью от шеи до низа живота, а потом взял Сэма за руку и повторил это движение — теперь его рукой, заставляя Сэма задохнуться от смущения и возмущения. Несмотря на то, что он сам только что делал — прямо пальцами! прямо внутри! — то, что вытворял юноша, выглядело для Сэма почти возмутительно развратно. - Ты что тут устраиваешь, м? — поинтересовался Киль с толикой насмешки в голосе, как будто его действительно забавляли эти попытки изобразить рокового соблазнителя, — не видишь что ли, что смущаешь человека? Веди себя прилично, — но юноша не захотел успокаиваться и, чтобы отвлечь, Киль чуть прикусил его острое плечо. Юноша ахнул, прикрывая глаза и улыбаясь так, что у Сэма все внутренности свело. С губ юноши сорвался еще один тихий стон, по его телу пробежала легкая дрожь, и Сэм, повинуясь неожиданному порыву, прижался к нему, удивляясь самому себе, но уже не смущаясь того, как соприкасались их тела (особенно — ниже пояса), а наоборот, чувствуя как от этих прикосновений кожи к коже его самого снова охватывает горячечный жар. В ситуации не было и толики приличия. *** Хэвлок о приличиях не думал и вовсе – как будто он мог думать хоть о чём-то, кроме чувства приятной наполненности, которую ощутил, стоило Килю остановиться, чтобы дать ему привыкнуть. Оказавшийся напротив юнец, шумно дышащий и с яркими пятнами румянца на щеках, всё ещё выглядел очаровательно смущённым выходкой Хэвлока, но сам Хэвлок, хоть и старался изо всех сил показаться более опытным и беззаботным, по правде смущался не меньше. Они лежали столь близко, что при каждом движении возбужденный член Хэвлока вскользь касался живота юноши — и парень очевидно терялся, не решаясь пока прикоснуться, но так же очевидно этого желая. После минутного колебания он всё же вытянул руку, но вместо того, чтобы обхватить пальцами член Хэвлока — бережно погладил его бедро. И это было хорошо. Желая продлить эту несмелую ласку, Хэвлок закинул ногу на юнца, одновременно обнимая и притягивая его ещё ближе, хотя казалось, что свободного пространства между ними совсем не осталось. Поощрённый инициативой Хэвлока, парень скользнул ладонью по мягкой, нежной коже чуть смелее, проводя от острого колена до выпирающей подвздошной кости. После чего юноша, весь пунцовый от смущения, прильнул к груди Хэвлока. Вначале просто прижался губами, затем — чуть задел зубами, а потом втянул в рот напряженный сосок. Подсмотрел, что Киль так делал и захотел повторить. И это тоже было хорошо. Одновременно его рука мягко сместилась на заднюю сторону бедра, совсем мимолётом касаясь ягодицы, точно после всех откровенных ласк, которые он подарил Хэвлоку (о, как восхитительно ощущались его пальцы внутри!) он не был до конца уверен дозволено ли ему ласкать Хэвлока так. Но Хэвлок не возражал. Киль же, казалось, расценил действия Хэвлока как свидетельство того, что он достаточно привык, и слабо качнул бедрами, подаваясь вперёд и вырывая из груди Хэвлока сбивчивый вздох. Ощущения, доселе незнакомые, но такие приятные, мгновенно отозвались в теле сладостной дрожью, и Хэвлок неосознанно двинул ногой, обнимая лежащего рядом с ним юношу ещё крепче, точно появись между ними лишний дюйм, и он попросту умрёт, закоченеет, лишённый близости и жара его тела. Несмотря на то, что поза стала слегка неудобной, парень продолжал мягко поглаживать бедро Хэвлока, будто чувствовал его горячечное волнение и хотел успокоить. А потом юноша потянулся к нему, чтобы поцеловать, а вначале — просто скользя по приоткрытым губам языком. И это было просто восхитительно. Влажные, медленные поцелуи отвлекали и помогали расслабиться: полностью принимать в себя член сержанта оказалось сложнее, чем Хэвлок предполагал, но в то же время именно этого он так жаждал и теперь выгибался навстречу коротким толчкам, чувствуя, как Киль входит в его тело, желая получить всё и как можно скорее. - Нетерпеливый, — усмехнулся Киль, невесомо целуя его в шею. Хэвлок улыбнулся в ответ – мог ли он подумать, что однажды он не просто признает, что за деланным безразличием и вышколенной выдержкой кроется куда более пылкая натура, позволит кому-то увидеть себя таким – распалённым, жадным, несдержанным, но и будет столь откровенно этим наслаждаться? Не упуская возможности наглядно продемонстрировать насколько пылко его нетерпение, он закинул руку назад и, запустив пальцы в короткие пряди на затылке сержанта, притянул его ближе. Киль снова коротко усмехнулся, точно получил ровно то, на что рассчитывал, и влажно мазнул языком по горячей коже, чтобы следом прикусить. Хэвлок тихо вздохнул, впечатлённый неожиданной сменой нежности на грубость, но этого определённо было недостаточно, чтобы заполнить ту жажду внимания, что разгоралась у него внутри, и он подтянул к себе ещё и лежащего напротив парня, вовлекая его в очередной сладкий и тягучий как патока поцелуй. Так было правильно, так было хорошо. Хэвлок будто плавился, растворяясь в калейдоскопе чувств и ощущений. Страстно желанный и отчаянно желающий, он изгибался и льнул одновременно и к сержанту, и к молодому стражнику, целуя мягкие юношеские губы и подставляясь под колючие поцелуи, осыпающие шею и плечо. Стоны стали чаще и беспорядочнее, тело откликалось на плавные неторопливые движения внутри — именно такие, как нужно. Почему Киль так хорошо понимал его? Как будто за ту короткую ночь, когда Хэвлок так и не решился на большее, уже успел изучить, как будто… знал его прежде. Горячая ладонь Киля легла на ягодицу, раскрывая и поддерживая, и он снова толкнулся – на этот раз немного глубже, чем прежде, заставляя Хэвлока откинуть голову назад и глухо застонать в губы молодого стражника. Спонтанно возникшая крупица сомнения растворилась в новой волне удовольствия, жаром прокатившейся по телу. Хэвлок разорвал поцелуй и отклонился назад, прижимаясь спиной к груди Киля и вцепляясь пальцами в его руку. - Ещё, — хрипло выдохнул он, поворачиваясь через плечо в отчаянной попытке поймать взгляд сержанта, — сделай так ещё! *** И Ваймс был бы рад дать Хэвлоку всё, что тот только захочет. Как бы он вообще мог бы отказать Хэвлоку? Не патрицию, воле которого он порой намеренно противоречил, а именно Хэвлоку? Но, по-совести, проседающая кровать была настолько неудобна, что в сравнении с ней жесткое ложе патриция воплощало собой верх комфорта. На продавленный матрас толком было не опереться, и Ваймс чувствовал, что продолжать в таком положении ему было бы как минимум сложно. Конечно, можно было бы, уложить Хэвлока на лопатки и закинуть его ноги себе на плечи, но тогда из уравнения выпадал бы Сэм, а оставлять Сэма лишним Ваймсу не хотелось — это было как-то нечестно по отношению к самому себе, и, более того, не соответствовало исторической достоверности. - Поднимись, — Ваймс сел на голени и потянул за собой Хэвлока, так чтобы тот в свою очередь встал на четвереньки, руками опираясь на кровать по обеим сторонам головы Сэма, так что черные локоны практически скрыли лицо Сэма от Ваймса. А Ваймс посмотрел бы — должно быть тогда он, совершенно одуревший от происходящего, выглядел действительно потешно. И рот, наверняка, открыл от изумления. — А теперь вот так, — мягко проведя ладонью по спине Хэвлока, Ваймс чуть надавил на его поясницу, побуждая прогнуться сильнее, а затем прижался бедрами к худым ягодицам. Это соответствовало исторической достоверности. Ваймс прекрасно помнил, насколько восхитительно выглядел юный Хэвлок тогда, пусть и не знал еще его имени. Помнил, как тот закусывал губы чтобы не стонать совсем уж бесстыдно, как трепетали его угольно-черные ресницы и как крепко он впивался в плечи младшего констебля, оставляя следы-полумесяцы от коротких ногтей. Впрочем, вид, который открывался ему сейчас, был ничуть не хуже. Ваймс любовно огладил торчащие острые лопатки юноши, протянул ладонью по бледной выгнутой спине и, наконец, снова толкнулся в Хэвлока. На этот раз Хэвлок принял его в себя куда легче, уронив сдавленное «ах!», и слабо качнул бедрами, точно ждал этого момента невыносимо долго. Этот тихий вдох прозвучал сладкой музыкой, Ваймсу пришлось одернуть себя, напоминая, что это всё ещё не тот Ветинари, который мог, даже находясь в таком положении, усмехнуться и податься навстречу, насмешливо спрашивая, «что же, командор, вы думаете, я не готов выслушать ваш доклад в полном объеме?». Ваймс мягко улыбнулся и погладил Хэвлока по бедру – ещё такой юный, но уже такой пылкий! Но командор был бы последним лжецом, если бы сказал, что ему это не нравилось. То, как Хэвлок подавался навстречу, как вздрагивало его тонкое тело, как отчаянно он льнул к Сэму, желая получить ещё больше ласк – это не могло оставить равнодушным. И Ваймс поддавался этому очарованию, вталкиваясь в Хэвлока глубоко и размеренно, придерживая его за талию и поглаживая большими пальцами трогательные ямочки на выгнутой пояснице. *** Практически до немоты впечатленный увиденным, Сэм почти машинально поглаживал узкие предплечья склонившегося над ним юноши, то и дело замирая в такт его тихим коротким вздохам. Пелена длинных черных локонов вскользь касалась его скул, практически скрывая от Сэма лицо юноши, и Сэм аккуратно отвёл их, заправляя мешающиеся пряди за ухо. С губ юноши сорвался еще один короткий полустон-полувздох — и в следующее мгновение он прильнул к Сэму, целуя с невозможным пылом, как будто ему сейчас было до того хорошо, что он не мог, не хотел и не собирался держать себя в руках. Сэм даже не сразу понял, но, спохватившись, ответил — так же неуклюже и неумело, но и так же жадно, голодно, будто ему точно воздуха не хватало этих неловких прикосновений и влажной мягкости языка, скользящего по его губам. Чувствовать чужой язык в своем рту было странно, но вовсе не мерзко, как Сэм раньше думал. Это было горячо. Юноша, чьего имени он даже не знал, стонал ему в губы и тянулся к нему, не желая прерывать поцелуй, пока тонкое, ладное тело вздрагивало от медленных движений сержанта. Сэма совершенно отчетливо вело, и одурманенный, желающий дать этому невообразимому, невозможному видению всё, что он только мог, Сэм, не разрывая поцелуя, потянулся к нему, чтобы если не обнять, так хотя бы коснуться. Он мягко огладил лопатки юноши и скользнул ладонью ниже по спине, вдоль рёбер к талии, пока, увлечённый этим, не наткнулся на горячую ладонь Киля, сжимавшую тонкий стан юноши. Смущённый собственной неловкостью, Сэм тут же отдёрнул руку и невольно взглянул на сержанта – казалось, тот и вовсе не заметил, что Сэм случайно коснулся его. Это одновременно радовало (Сэм всё ещё не понимал, почему Киль предложил ему остаться, и боялся сделать что-то, что раздосадовало бы сержанта) и пробуждало внутри ноющее грызущее чувство зависти. Сам того не желая, Сэм завидовал Килю, который не просто мог сейчас беззастенчиво вколачиваться в черноволосого юношу, но и, о боги, смотреть на него с такой всепоглощающей любовью, что Сэм засомневался сможет ли он сам когда-то полюбить так же сильно. Ощущений и чувств было столь много, что у Сэма кружилась голова от этой смеси возбуждения, зависти и неожиданной, совершенно непривычной для него нежности. Время не то ускорилось, не то остановилось, самый Диск не то взмыл вверх, закручиваясь как бумеранг, не то замер, проваливаясь в беззвездную пустоту. *** Это не было похоже даже на самые смелые мечты и фантазии, которым Хэвлок предавался, размышляя о сержанте Киле, но здесь и сейчас, плавясь от жара и страсти, он был готов отдать всё на свете, лишь бы эта ночь никогда не заканчивалась. Робость, очевидно сковывавшая молодого стражника прежде, постепенно истаяла и в какой-то момент он совершенно отпустил себя, обхватывая язык Хэвлока губами и чуть посасывая. И Хэвлок задохнулся – он разорвал поцелуй куда раньше, чем хотелось бы, но даже от этих нескольких невозможно коротких мгновений у него закружилась голова. Он дышал в губы молодому стражнику жадно и загнанно, неотрывно глядя в затягивающую глубину его расширенных от возбуждения зрачков. Парень выглядел слегка испуганным, точно боялся, что разочаровал, что сделал что-то не то, но едва ли Хэвлок смог бы найти в себе силы сказать ему хоть что-то внятное в этот момент, потому он просто снова приник к его губам, а затем, повинуясь спонтанному порыву, оставил чреду пылких коротких поцелуев от губ до шеи и прикусил кожу над ключицей, оставляя алеющий засос. Возбуждение тянуло и жгло, и Хэвлок уже не отдавал себе отчёта в том, что происходило – губы горели от поцелуев, тело горело от плавных ритмичных движений внутри, и сам Хэвлок горел, теряясь в обилии ласк и ощущений. Но Киль неожиданно замедлился, и маячивший где-то совсем рядом пик удовольствия ускользнул, оставляя лёгкую тень разочарования. Хэвлок недовольно заскулил, нехотя отрываясь от шеи парня, и инстинктивно подался назад в отчаянном желании вернуть доводящие его до исступления глубокие толчки. - Нам некуда спешить, — Киль мягко придержал его за талию, не давая насаживаться глубже и самостоятельно набирать темп, — мы можем попробовать кое-что ещё. Руки сержанта скользнули вверх по спине, оглаживая влажную разгорячённую кожу, а после его тяжёлая ладонь легла Хэвлоку на затылок. Грубые пальцы вплелись в волосы, перебирая пряди, прежде, чем надавить, хотя едва ли это направляющее движение можно назвать давлением – Киль скорее мягко подтолкнул Хэвлока ближе к юному стражнику, не принуждая, но намекая, что тот тоже жаждет свою порцию ласки. И Хэвлок, разомлевший от прикосновений и – о, боги! – этого всеобъемлющего внимания Киля, согласился так же безропотно, как соглашался со всем, что предлагал сержант прежде, и жадно приник губами к возбуждённому члену юноши. Он никогда не делал этого прежде и, по-справедливости, его единственный чувственный опыт оказался настолько оглушающим, что Хэвлок и вовсе не запомнил что именно вытворял с ним самим сержант – ему просто было хорошо, и способность трезво мыслить даже в самых неожиданных ситуациях, которую юноша так усердно тренировал, изменила ему в считанные секунды, утонув в расплавленном удовольствии. Несмотря на пыл, с которым он ринулся приласкать незнакомого юнца, это больше походило на целомудренный поцелуй, чем на что-то действительно горячее и впечатляющее. Но, вместе с тем, сама интимность прикосновения губ к члену распаляла и побуждала сделать ещё больше: снова поцеловать сухую головку – раз, другой, – а после прикрыть глаза и, не отрываясь, провести губами вниз, откровенно наслаждаясь этим ощущением. *** Сэм, не сдержавшись, ахнул и бросил неуверенный взгляд на Киля, даже сейчас кажущегося таким спокойным и уравновешенным. Он совершенно не понимал, как сержант мог так безупречно держать себя в руках и, более того, столь бесстыдно подталкивать этого пылкого отзывчивого юношу к другому мужчине. Это одновременно восхищало и приводило в смятение. Раньше Сэм не мог и помыслить о подобном, но эта ночь давно перестала вписываться в рамки мыслимого и допустимого, и он отчётливо ощущал зарождающееся в глубине души темное и тяжелое чувство. Будь он чуточку адекватнее, он бы признал в нём собственническое, ревнивое желание присвоить. Он всё ещё отдавал себе отчёт в том, что не имел ровно никаких прав претендовать на внимание этого невозможно прекрасного юноши (как минимум, в большей мере, чем позволял ему Киль), но будь у него хоть единый шанс – хоть один на миллион – он бы сделал всё, чтобы юноша принадлежал безраздельно ему одному. Однако у него не было и этого, и всё, что ему оставалось – наслаждаться теми короткими мгновениями поражающей воображение реальности, что выпали ему сейчас. Заметив его смятение, Киль слабо кивнул, будто в точности знал, что волнует младшего констебля, и подтверждал – да, здесь и сейчас он старается для тебя. Смущённый оказанным ему вниманием, Сэм перевел взгляд на юношу, губы которого с упоением скользили по его члену от основания до головки. - Возьми в рот, — коротко скомандовал Киль. Сердце Сэма пропустило удар – это действительно было для него. Юноша тут же подчинился, облизнув раскрасневшиеся от поцелуев губы, и Сэм забыл, как дышать, захлебываясь не то стоном, не то вздохом и чувствуя, как сомкнутые плотным кольцом губы скользят вниз по стволу, всё больше обволакивая его приятным жаром и приближая к бездне багряного забвения. *** Когда Киль ласкал его ртом, это выглядело куда легче, чем было на самом деле: член упирался в нёбо, но Хэвлок, зажмурившись, упрямо пытался взять глубже, чтобы показать Килю, что он может, что настроен более, чем серьёзно. А заодно чтобы впечатлить этого юнца, что постоянно вился вокруг сержанта и выглядел таким бравым, а сейчас только и мог, что нервно поглаживать предплечья Хэвлока, не решаясь положить свою ладонь поверх руки Киля и надавить сильнее, заставляя Хэвлока принять свой член до основания. Хотя хотелось, Хэвлок был уверен, что хотелось просто до одури, и имей Хэвлок склонность к азартным играм, он бы точно побился об заклад. Дыхания совершенно не хватало. Хэвлок попытался сглотнуть скопившуюся слюну вперемешку со смазкой, но только сделал хуже – он давился, задыхался, а в уголках глаз выступили слёзы, но он упрямо не размыкал губ, пока Киль не потянул его за волосы, заставляя отстраниться и выпустить блестящий от слюны член изо рта. - Не торопись, — в голосе сержанта не было и толики разочарования или упрёка, только сочувствие и ласка, и Хэвлок почти готов был заскулить лишь от того, как мягко и успокаивающе Киль поглаживал его по голове, — не старайся брать до упора сразу, — сержант очертил влажные губы Хэвлока, вытирая размазавшуюся слюну большим пальцем, — и не забывай дышать, ладно? Киль вновь слабо подтолкнул его к стыдливо наблюдавшему за ними молодому стражнику, и в этот раз Хэвлок был уже не настолько уверен и пылок – он снова плотно сомкнул губы, но погружал в рот едва чуть больше трети всей длины члена, аккуратно придерживая его рукой у основания, однако даже этого оказалось достаточно, чтобы парень запрокинул голову и хрипло выдохнул, вновь ощущая влажный жар, ввергающий его в состояние восторженного оцепенения. Хэвлок несколько раз двинул головой вверх-вниз, вторя движениям ладони по стволу, а после не без труда скосил глаза на сержанта, надеясь на подсказку с его стороны. - Да, так, — Киль одобрительно погладил его волосы и крепче прижался к нему бёдрами, отчего Хэвлок гортанно застонал, и почти что зажмурился от удовольствия. Увлечённый попытками приласкать лежащего под ним парня, он вовсе выпустил из внимания этот пикантный аспект своего нынешнего положения и, откровенно говоря, был благодарен Килю за то, что тот дал ему небольшую передышку чтобы приноровиться. — А теперь втяни щёки и используй язык. Совершенно не понимая, что именно он должен делать с языком, Хэвлок постарался послушно выполнить указания, втягивая щёки и аккуратно прикасаясь кончиком языка к головке члена во рту. *** Удовольствие, до того горячее и вязкое, прошло по телу яркой вспышкой – Сэм вздрогнул и неосознанно сжал худые плечи юноши чуть сильнее. Кажется, юноша воспринял это как своеобразный комплимент и вновь мазнул языком по головке, вылизывая нежную кожу и задевая уздечку. Наслаждение становилось всё более осязаемым, и Сэм загнанно, хрипло дышал, наблюдая за тем как трепещут, выдавая волнение, длинные угольно-чёрные ресницы юноши и алеют стыдливым румянцем его высокие скулы. Спохватившись, что, он, возможно, в порыве повел себя слишком грубо, Сэм нетерпеливо вцепился руками в постель (вряд ли сержанта порадует, если он наставит этому юноше синяков) и скомкал простынь, едва удерживая себя от того, чтобы толкнуться навстречу ласкающему его горячему рту. - А теперь снова так, — сержант мягко направил голову юноши, побуждая вновь скользить по стволу губами вверх-вниз, — и сожми яйца. Узкая, прохладная ладонь накрыла мошонку, опасливо, чтобы не причинить боли, сжимая и перебирая яйца длинными пальцами. Сэм смял натянутую простынь в кулаках, рискуя разодрать износившуюся ткань, и сорвался на глухой стон, закатывая глаза от удовольствия. Больше всего на свете он хотел сейчас прижать этого незнакомого юношу к себе, впиться в его алые блестящие губы поцелуем и исступленно ласкать его, пока они не смогли бы разделить момент блаженства, но сдержаться сейчас было бы просто выше его сил. - Н-не надо, — только и успел хрипло выдохнуть он в отчаянной попытке предупредить, прежде чем волна оглушающего оргазма накрыла его с головой, напрочь сметая все связные мысли и не оставляя после себя ничего, кроме звенящего в пустоте «хо-ро-шо». *** Кожа Хэвлока покрывалась мурашками от низкого чуть хрипловатого голоса сержанта – ему хотелось подчиняться, и Хэвлок, соображай он хоть немного трезвее сейчас, непременно должен был испугаться этого чувства. Это не сулило ничего хорошо, это было попросту опасно, но вместе с тем настолько одуряюще возбуждало, что Хэвлок ни за что не отказался бы от этой возможности всецело отпустить себя и отдаться чужой воле. И Киль будто видел его насквозь, беззастенчиво раздавая смущающие указания, от которых у юноши раз за разом всё нутро скручивало спазмом острого возбуждения. Воспользовавшись очередной сменой темпа, Хэвлок немного отстранился и бросил мимолётный взгляд из-под ресниц на молодого стражника. Распалённый его стараниями (неужели он сам выглядел так же открыто и беспомощно, когда его ласкал Киль?), юноша слегка приподнимал бёдра и, судя по комкающим простыню пальцам и крепко сжатым челюстям, отчаянно боролся с собой, чтобы не податься Хэвлоку навстречу, хотя Хэвлок, по-совести, был не против позволить ему ещё и это. Прежде, млея от рук и губ сержанта, он и представить не мог, что доводить другого человека до такого состояния может быть настолько приятно. Сейчас же он не просто был горд собой, но и откровенно наслаждался ощущениями, чувствуя одновременно как плавно скользят его губы по члену и как Киль слабо покачивает бёдрами в такт – недостаточно сильно, чтобы сбить с ритма, но не позволяя окончательно отвлечься. Когда парень под ним, хрипло что-то прошептав, напряженно замер, а рот Хэвлока наполнился солоноватой вязкой жидкостью, Хэвлок вздрогнул скорее от неожиданности, чем от того, что ему было действительно неприятно. Тяжёлая рука Киля на затылке не дала отстраниться (лучше сплюнуть потом, чем заляпать волосы), смешавшаяся со слюной сперма стекала из уголка рта на подбородок, капая на бедро разомлевшего молодого стражника, и Хэвлок не придумал ничего лучше, чем попросту сглотнуть и, выпустив член изо рта, вновь провести по нему губами от основания до головки, собирая остатки семени. Это было самым настоящим развратом и ему это нравилось. *** В такой позе Ваймсу не было видно лица Хэвлока, но он точно знал, как тот выглядел тогда: в памяти навсегда отпечаталась та порочно-невинная улыбка, что расцвела на всё ещё влажных губах юноши, и совершенно ошалевший взгляд кристально-голубых глаз, что, казалось, глядели Сэму в самую душу. Ваймс сжал локоны Хэвлока в кулак и потянул на себя, прижимая спиной к груди и побуждая повернуть голову через плечо: - Иди сюда. Хэвлок охнул, словно горячее дыхание сержанта обожгло его губы, прежде чем Ваймс впился в них властным собственническим поцелуем. Он нетерпеливо вталкивался в рот Хэвлока языком, мокро, пошло и совершенно беззастенчиво вылизывая, нисколько не смущаясь привкуса на языке. И Хэвлок поплыл, — хотя казалось бы, разве можно разомлеть еще сильнее — и застонал Ваймсу в рот, не разрывая поцелуя, вцепляясь свободными руками в его предплечья, подаваясь навстречу столь пылко и страстно, что у Сэма наверняка снова встал бы от одного этого зрелища, не кончи он несколько мгновений назад. - Славный парень, — довольно заключил Ваймс, разрывая поцелуй, и усмехнулся. Потому что его Хэвлок действительно был очень славным парнем, и, о, как хорошо Ваймс знал его. Наверное он смог бы сейчас и сделать так, чтобы Хэвлок кончил без рук, однако не хотел чтобы наутро Хэвлок пожалел о минувшей ночи, и не собирался надолго откладывать финал. Потому Ваймс крепче обхватил Хэвлока поперек груди, заставляя подняться так, что от падения его удерживали только руки Ваймса, и перешел на короткие, неглубокие толчки. Тот самый ритм, которого от него часто требовал его Ветинари — никогда не прося вслух, но всем телом выражая это желание куда красноречивее всех возможных слов — и Хэвлок метался в объятиях Ваймса, то вцепляясь в его руку в немой просьбе помедлить, то хватая его за волосы и притягивая к себе, напрашиваясь на очередной жадный поцелуй. Всё это время Ваймс чувствовал на себе взгляд Сэма и безошибочно распознавал в нем давнюю знакомую — тоску (с толикой зависти). Но что он мог с этим поделать? Остро тосковать по человеческому теплу и приязни, пусть и выражаемых таким путем, — неизбежная часть, сложившая Сэма Ваймса. В какой-то момент, однако, во взгляде Сэма промелькнул затаенный вопрос. Теперь он смотрел на Ваймса, как будто спрашивая разрешения. Боги, он и в самом деле был тем еще тугодумом! - Что разлегся? — вполголоса упрекнул его Ваймс, ненадолго отрываясь от губ Хэвлока. — Не видишь, человек страдает? Хэвлок, уже тогда бывший любителем рисоваться и вдобавок распаленный вседозволенностью, словно подтверждая, тонко застонал, запрокидывая голову на плечо Ваймса. Сэм заерзал, ладони его легли на бедра Хэвлока, скользнули вверх, затем вниз. Несколько раз он провел так, словно кистью, прежде чем обхватить пальцами член Хэвлока. Как двигать руками в таком положении он представлял очевидно плохо — да и откуда ему знать, мысленно усмехнулся Ваймс — впрочем, особого мастерства и не требовалось, Хэвлоку оказалось достаточно и этого. Оглушенный волной удовольствия, он замер, не в состоянии ни подаваться навстречу движениям Ваймса, ни толкаться в сомкнутые кольцом пальцы Сэма, и мог лишь жадно глотать воздух приоткрытым ртом. Во второй раз он кончил так же тихо, как и в первый, с почти беспомощным сдавленным стоном излившись несколькими белёсыми каплями Сэму на грудь. Теряя голову от того, как же узко, просто невыносимо тесно сжался Хэвлок, кончая, Ваймс сбавил темп, лишь слегка двигая бедрами, чтобы растянуть удовольствие Хэвлока, не причиняя ему в то же время неудобства — и совершенно не помышляя о себе. Он тут не главное действующее лицо. По совести, сейчас было самое время решительно прерваться. Не потому что Ваймсу не нравилось или он не хотел кончить, после того как столько сдерживался: он попросту опасался, что для Хэвлока это будет уже слишком, а срываться на пошлые увещевания «потерпи», зная, что любовнику некомфортно, — это то, на что Ваймс точно не пошел бы. Уж тем более не в случае с юным Ветинари, который, судя по его реакции, уже частью сознания был не здесь и не очень хорошо понимал, что происходит, судорожно пытаясь одновременно подаваться навстречу толчкам Ваймса и осторожным ласкам рук Сэма. Однако Хэвлок, — та часть разума, что еще не рассталась с юдолью земной, — решил вместо него. Полуобернувшись, он через плечо бросил на Ваймса взгляд, затуманенный страстью, и алые от поцелуев губы беззвучно прошептали «по-жа-луй-ста»: он не хотел, чтобы это прекращалось, почти умолял продолжать, но всё, что Ваймс смог дать ему сейчас, это еще несколько глубоких, судорожных движений, прежде чем сам кончил наконец, бережно и крепко прижимая Хэвлока к себе, практически силой заставляя его утихомириться, успокоиться, ведь как бы жадно Хэвлок ни требовал продолжения, он устал и вымотался. Стоило Ваймсу разомкнуть объятия, как Хэвлок почти упал на Сэма, который поспешил подхватить его и осторожно уложить его всклокоченную голову себе на грудь. Сэм осторожно погладил Хэвлока по волосам, прежде чем отвести пряди от его лица, всё еще обомлевший и поглощенный попытками осознать реальность случившегося. А затем, чуть опомнившись, завозился и, дотянувшись до упавшего с койки покрывала, накрыл им взмокшего Хэвлока по плечи. Как будто повинуясь острому щемящему порыву подарить этому черноволосому юноше как можно больше заботы и ласки, Сэм осторожно взял его узкую ладонь в свою руку и поднёс её к губам, оставляя на костяшках целомудренный поцелуй. В книжке про Молли не было такого. Но Сэм как будто откуда-то знал, что так — правильно и хорошо, и что Хэвлоку это будет приятно, — и от увиденного у Ваймса закололо под грудиной. *** Дыша глубоко и тяжело, Хэвлок даже не пытался вернуть себе способность мыслить. Второй оргазм его совсем измотал. Он хотел сопротивляться этой довлеющей над всем остальным усталости и собирался уже подняться, требовательно увлечь Киля за собой в постель, но силы покинули его, и Хэвлок распластался на кровати, — точнее, практически улегся на молодого стражника. Несмотря на юношеский цинизм — который просто обязан в определённом возрасте проявиться у любого — в Хэвлоке оставалось достаточно наивности, чтобы смешивать любовь и желание и чувствовать любовь, ощущая себя желанным. Хэвлоку даже казалось, в самом деле казалось, что за эту исполненную яркими ощущениями ночь, он успел влюбиться и в этого незнакомого юношу, который сейчас с трепетом и благоговением гладил его выглядывающее из-под покрывала плечо. Слабость охватывала тело, мерное дыхание над ухом умиротворяло. Грудь юноши чуть вздымалась с каждым вдохом. Легко было представить, что Хэвлока обнимают и несут в безмятежный сон воды теплого моря, и Хэвлок, прежде отметавший грезы как неконструктивное, бесполезное времяпрепровождение, мечтательно думал о том, что у него, у них, будет еще время. Возможно, ему удастся так польстить знакомым тетушки, что белошвейки разрешат ему снять мансарду, может быть даже со здоровенной бадьей вместо ванны. И, возможно даже, присутствие этого молодого стражника будет вполне уместно… Тяжело дыша, Хэвлок блаженно закрыл глаза и позволил себе очередную слабость – о как много всего он позволил себе в эту ночь! – и обнял юношу в ответ, утыкаясь в его грудь и закидывая на него ногу, чувствуя, как удовольствие, разлившееся по всему телу, делает его вялым и совершенно безучастным к тому, что с ним будет дальше. Призрачное тепло легкого поцелуя, который Киль запечатлел промеж его лопаток перед тем, как подняться, всё еще ощущалось и заставляло Хэвлока мечтательно улыбаться. Сейчас — всё хорошо. Сейчас всё разрешено, всё дозволено. А думать он будет потом. *** Ваймс поднялся с постели, нашарил в кармане куртки портсигар и, натянув штаны, подошел к окну. Старая, годами не открывавшаяся рама натужно скрипнула и угрожающе покосилась, когда командор таки отодрал заржавевший засов и открыл створку. Поток воздуха, свежий (если конечно анк-морпоркский воздух можно было назвать свежим) и уже по-летнему тёплый ворвался в комнату, разбавляя духоту. Ночь пахла сиренью, а город, непривычно тёмный и тихий, казался зловещим. Ваймс закурил и обернулся, через плечо бросив короткий взгляд на развороченную постель: Хэвлок и Сэм лежали в объятиях друг друга, совсем юные и, несмотря на всё то, что между ними только что произошло, столь невинные. Он смутно помнил, что Хэвлок уснул практически сразу, разморенный обилием ласк и внимания, Сэм же, напротив, долго не засыпал и – эта деталь почему-то врезалась в память особенно чётко – боялся переложить затёкшую руку, чтобы не потревожить уткнувшегося в его грудь юношу. Почему только он не нашел в себе сил найти потом этого черноволосого юнца? Поверил, что тот был не более чем безумно горячим видением, мороком? Или просто не посмел? А может быть, тот всего-навсего не захотел, чтобы его нашли? Сейчас Ваймс уже не мог припомнить. Прошло столько времени, большую часть из которого он пытался забыться и, откровенно говоря, забыть и эту ночь тоже, ведь каждый раз, предаваясь этим сладостным воспоминаниям, он неизбежно вспоминал и грядущий день, полный багрового от крови ужаса и боли – день, когда Сэм Ваймс по-настоящему повзрослел. Это было безумие, всё это чистой воды безумие, с какой точки зрения ни посмотри — Сэма, Ваймса или Киля — но это случилось, и оно должно было произойти сейчас. Хэвлок, казалось бы, лучше переживет кончину сержанта — он замкнется, обратится к аскетизму и холодности, на годы закрыв сердце и душу. А вот Сэма смерть сержанта перемелет точно жернова, низвергнув в пучину самоуничижения и выжигающего душу отвращения к себе. Если бы можно было не оставлять их – докурить чёртову сигару, закрыть окно и вернуться в постель, кутая Хэвлока ещё и в свои объятья. А после, наплевав на чёртову историю со всеми её штанинами, остаться. Но он не мог. Его место было не здесь. Ваймс потушил сигару о видавший лучшие дни рассохшийся подоконник и, быстро одевшись, вышел из комнаты. Его неотвратимо влекло прочь, всё дальше и дальше от маленькой съёмной комнатушки со старой продавленной койкой и скрипящим покосившимся окном. Он хотел бы остаться, но неумолимо шагал прочь, вглубь темных безлюдных улочек, пронизанных страхом и тревожным ожиданием грядущих перемен. Его не должно быть рядом. Его не должно быть рядом, когда Хэвлок по вышколенной годами в гильдии привычке проснётся в предрассветный час, когда чёрное анк-морпоркское небо едва-едва начнёт сереть на востоке, и, испуганный тем, что позволил себе слишком много, выскользнет в брошенное открытым окно. Его не должно быть рядом, когда Сэм, разбуженный грохотом повозок и привычной утренней руганью, лениво разлепит глаза и машинально пошарит рукой рядом с собой, надеясь найти… да хоть кого-то – сержанта или того черноволосого юнца, который уснул в его объятиях. Но найдёт лишь сбитую остывшую простынь и душащее одиночество, ведь, если подумать, он был просто случайным гостем, которому позволили остаться. Его не должно быть рядом – он должен шагать вперёд по улицам своего города, разгоняя тьму тусклым масляным фонарём, навстречу серому рассвету и истории, которая обязательно должна случиться.