Самые долгие полчаса

Перо чуть скрипело, оставляя подпись на конверте. Переписке, которую собеседник рассматривает как личную, следует хотя бы попытаться придать личные черты, как будто это вовсе не дежурная отписка — собственноручно написать адрес, самое меньшее. Не стоит недооценивать важность иллюзии. В данном случае — иллюзии того, что собеседник действительно важен. Отложив перо и промокнув чернила, Ветинари сложил пальцы вместе. Веточка сирени, приколотая к лацкану, пахла заморозком и мылом. Он глянул на специально настроенные бесшумные часы на письменном столе. Прошло всего пять минут. Удивительно. Ему казалось, — не менее часа. Об инциденте на крыше университетской библиотеки патрицию донесли одним из первых. Выслушав сообщение о том, что командор Ваймс вместе с преступником, которого преследовал, свалился с крыши в магическую аномалию и пропал без следа, Ветинари не изменился в лице, но сердце его оборвалось. Потому что это произошло опять. Потому что в этот самый чертов день, двадцать пятого мая, тридцать лет назад он уже потерял человека, который был… дорог… Прикрыв глаза, Ветинари позволил себе улыбку. Короткую и холодную, как изморозь ранним весенним утром. Боги, да неужели он опустился до того, чтобы обманывать самого себя? В этот чертов день, двадцать пятого мая, тридцать лет назад он потерял человека, в которого был влюблен. А теперь это произошло снова. *** То, что сильные эмоции опасны, стало одним из первых уроков, которые он получил в гильдии. Став мишенью насмешек, лучшее, что ты мог сделать — не дать никому понять, что тебя это действительно задевает. Юный Хэвлок оставался равнодушен и невозмутим, а уроки сыпались один за другим: чувства не должны управлять тобой, тот, кто поддается чувствам, слаб и порой жалок; порывы и бурные эмоции недопустимы, это всё равно, что уложить голову на плаху и попросить палача поторапливаться. Но, конечно, Ветинари слукавил бы, сказав, что его никогда не манила чувственная сторона жизни. Позднее он объяснял это себе естествоиспытательским любопытством исследователя, препарирующего лягушек и мышей, чтобы лучше понимать, как устроена жизнь. В конце концов, должен же он представлять, чем руководствуются люди в большинстве своих безрассудных и бессмысленных действий, если он всерьез собирается управлять ими. Но самому рухнуть в этот жуткий омут иррационального… эта перспектива пугала и подобное он позволил себе лишь однажды. Опьяненный новизной головокружительно ярких эмоций и собственной безрассудностью, тогда он даже не рассматривал мысль о том, что ему могли отказать. Лужи крови безжалостно затушили вспышку искреннего чувства, и очередной урок был усвоен: больше никогда. Когда Ветинари наконец возглавил город, этот постоянно пытающийся утонуть корабль, адская круговерть суеты и дел с лихвой возместили ему ту душевную бурю, которую он сознательно запретил себе, — и к которой втайне продолжал стремиться. За фасадом, сложенным из умиротворения, дежурной вежливой улыбки и черной мантии, скрывался человек, балансирующий на натянутом через пропасть канате и получающий удовольствие от этого. День за днем он проходил над бездной, переступая легко и как будто даже играючи, и каждодневный риск, возможность потерять всё, если будешь неосторожен, окупали всю «мишуру» волнений и вздохов, что ему так и не довелось испытать в полной мере. Именно потому патриций Ветинари ценил невозмутимость, спокойствие и выверенный ритм жизни, и не позволял себе ничего более волнительного, чем партия в шахматы или чтение музыки. Точнее, он хотел, чтобы так думали другие. И жалел, что так же, должно быть, думал и Ваймс. Ведь по совести, Ветинари не нужно было «просто», «понятно» и «спокойно». Это было примитивно и слишком легко. Ему нужны были Убервальдские горки: дорога идет вверх, дорога идет вниз, дорога делает резкий поворот, дорогу перекрывает обвал, а потом дорога снова идет вверх. И Ваймс… Ваймс казался именно таким человеком, который, очертя голову, бросится по этому маршруту. ​ *** Лезвие топора тускло блестело, трещина, пересекающая столешницу, казалась чёрной. Бездонный провал, одно неверное движение — и тебе конец. Ваймс стоял так невозможно, недопустимо близко, что Ветинари ощущал запахи табака и крепкого кофе в его дыхании. Это было на грани невыносимого. Слишком близко, слишком ярко, всё — слишком. Ветинари сделал маленький шаг назад, и край стола неприятно упёрся в бедро. Теперь отступать было решительно некуда. Еще немного, и Ваймс не сможет не заметить, как Ветинари завелся от этого возмутительного нарушения личных границ. Похоже, как бы он ни юлил, его всё-таки загнали в угол, метафорически. Упрямец Ваймс с его принципами и решимостью, постоянным, неугасимым гневом, Ваймс, который крепко держит закон, не намереваясь выпускать. И, кажется, в его руках был уже не только закон — широкие ладони мягко обхватили талию Ветинари, и это было так… хорошо? неожиданно? восхитительно? волнующе? что Ветинари смог лишь спросить, едва слышно: - Что же вы делаете, Ваймс? - Должно быть, схожу с ума, сэр, - выдохнул Ваймс, не сводя взгляда с губ Ветинари, прежде чем податься вперед, чтобы поцеловать его, неуклюже, но столь пылко, что голова закружилась. Обмирая от острого, такого яркого и желанного волнения, Ветинари вцепился в предплечья Ваймса обеими руками, притягивая ближе, отчаянно и пылко, не то отвечая на поцелуй, не то пытаясь укусить. По языку разливалась горечь табака, терпкость плохого кофе и человеческий вкус самого Ваймса, которому нельзя было дать определения, но который Ветинари находил самым пьянящим в этой смеси. И Ваймс уже совершенно определенно заметил, насколько его безыскусный поцелуй возбудил всегда такого непоколебимого и нечеловечески-равнодушного патриция, но это не могло смутить самого Ветинари, которому в свою очередь тоже ничто уже не мешало ощутить крепкий стояк под форменными бриджами Ваймса. А потом Ваймс легко подхватил его под ягодицы, усадил на край стола, расстегнул его узкие брюки и удивительно быстро довёл до разрядки, придерживая одной рукой за талию и прижимаясь лбом к основанию шеи. Ветинари только и оставалось, что прерывисто дышать носом и пытаться удержать равновесие, хватаясь то за край столешницы, то за плечи Ваймса. Едва переведя дух, Ветинари соскользнул на пол и в полной мере выразил командору глубину своей признательности, компенсируя не очень изысканное звуковое сопровождение рвением и короткими взглядами из-под ресниц. Дверь всё это время оставалась не заперта, оба это прекрасно знали, но им было уже наплевать. Натянутый над метафорической пропастью воображаемый канат дрожал под ногами, ветер бил в спину, но, боги, как это было хорошо! *** Должно быть кто-то заколдовал часы. Семь минут просто не могли быть настолько длинными. И холодными. Патриций Ветинари поежился, несмотря на яркий солнечный свет, бьющий в окна, и ему показалось, что сирень на лацкане сладковато пахнет гнилью. *** Тишина в общей гильдейской спальне нарушалась разве что мерным дыханием спящих и редким всхрапом. Один Хэвлок лежал на спине, вытянувшись, смотрел в каменный потолок и никак не мог уснуть. Он давно приучил себя засыпать очень быстро, ведь долгое бдение было совершенно неразумным если только он хотел быть в должной степени эффективным, однако всё пошло наперекосяк с тех пор как он увидел Киля. Сержант сначала показался ему просто головорезом, одним из бандитов при значке, которых хватало в страже, но позже Хэвлока просто смело волной восхищения перед этой проницательностью, харизмой, за которой шли люди, перед грубой силой, которая тем не менее подчиняется железному самоконтролю… Вот у кого поучиться бы способности держать себя в руках — мысли самого Хэвлока вышли из-под контроля и никак не желали успокаиваться. На ум один за другим приходили манящие и искушающие образы. Думать об этом было так… волнующе. Хотя он не очень-то представлял, как вообще заговорить с сержантом, не говоря уже о чем-то большем, а спросить совета было не у кого. Просить помощи Мадам было бы откровенно глупо. В конце концов он же не ребенок, чего доброго Мадам поднимет его на смех, умиляясь такой наивности казалось бы практически взрослого человека, без пяти минут выпускника гильдии. Поэтому Хэвлок обратился ко второму надежному советчику — библиотеке. Однако библиотека гильдии — кладезь информации разной степени полезности — на сей раз нисколько не помогла. В засаленных книжонках Хэвлок нашел изощренные и порой смехотворные советы, как соблазнять девиц, чужих жён, соседок, матерей друзей, мачех, трактирщиц и торговок рыбой, но, разумеется, нигде не обнаружилось и намека на то, как подступиться к сержанту, столь суровому и решительному, что у Хэвлока ёкало в солнечном сплетении. Впрочем, такая мелочь, как недостаточное знание теории, не могла остановить его. Завтра он обязательно проверит, насколько неприступна эта крепость, и может быть… нет, он отказывается даже думать о возможной неудаче! Завтра всё будет так, как он хочет! Непривычный, неведомый доселе трепет охватывал его тело, пока он представлял лицо Киля, когда тот осознает, что он в своей каморке не один. Когда обернется и увидит в тенях Хэвлока. Хэвлок был уверен, что сержант не достанет оружия, - Килю хватает проницательности различить, когда нужно бить первым, а когда повременить. «Кто ты? - спросит сержант, отпуская рукоять дубинки, - зачем ты пришел?» «А это так важно, кто я? - улыбнется Хэвлок, снимая капюшон и чуть поводя головой, чтобы длинные волосы рассыпались по плечам. - Ты интересный человек, сержант Киль, - на этом Хэвлок сделает плавный шаг вперед, - ты приехал совсем недавно, но город приняла тебя как давнего знакомого, - он сделает еще шаг. Киль посмотрит на него с недоверием и растущим интересом, когда Хэвлок одним движением распустит завязки плаща и тот упадет на пол, - люди идут за тобой, люди слушают тебя. Ты многому можешь научить. И мне хотелось бы узнать тебя… поближе…» - это Хэвлок выдохнет ему в самое ухо, чуть касаясь мочки губами. И Киль не возразит, потому что кто бы посмел, и обнимет его, и Хэвлок прильнет к его губам поцелуем… Хэвлок резко открыл глаза. Боги, кажется, такие мысли были не лучшим способом справиться с бессонницей. Он подождал еще немного, заставляя себя дышать спокойно и преувеличенно умиротворенно, но это не действовало, и неожиданно вспыхнувшее возбуждение продолжало пульсировать в низу живота, окончательно разрушая хрупкую дрему. Бесшумно поднявшись, Хэвлок надел халат и так же бесшумно выскользнул из общей спальни. Десятью минутами позже он, скрывшись между шкафами с книгами на букву «К» в библиотеке, забился в самый темный угол и, плотнее закутавшись в халат, замер, чтобы убедиться, что никто не шел за ним следом. Да, можно было бы уединиться в общей ванной комнате, но Хэвлок не желал рисковать — он не мог быть единственным, у кого внезапно приключились проблемы со сном. К тому же вероятность, что кому-то в голову посреди ночи придет мысль искать иллюстрации к слову «куртизанка», была очень низкой. Любители подобных рисунков предпочитали тайком покупать их у старшекурсников, которым разрешалось прогуливаться по городу. Библиотека оставалась темной и мрачной, разве что где-то топотали мыши, надеясь поживиться остатками ланча, который библиотекарь неосмотрительно оставил на столе, и Хэвлок, со вздохом распахнув халат, позволил себе наконец задрать ночную рубашку. Как бы он ни был подкован в теории, наслушавшись самых разных историй от белошвеек, с которыми часто общалась Мадам, образы, клубившиеся в его голове в такие моменты, были просты и не особенно понятны. Какие-то руки, губы, тела. Ничего определенного и действительно волнующего — банальная потребность молодого организма спустить пар. Только вот сегодня… и руки, и губы, и тело, в воображении Хэвлока прижавшее его к стене, — всё это принадлежало вполне определенному и по-настоящему волнующему его сержанту-при-оружии. Воображаемые прикосновения были одновременно нежными и решительными, воображаемые руки, обнимавшие его и гладившие его от шеи до бедер, были крепкими и горячими, воображаемые поцелуи сводили с ума, — и Хэвлок кончил меньше чем за пару минут беспорядочных судорожных ласк, крепко зажимая себе рот ладонью, чтобы упаси боги не выдать себя коротким стоном. *** Распаленное воображение, впервые получившее карт-бланш, подыгрывало, без устали предлагая новые образы, увещевая, что это будет несложно, что Хэвлоку ничего не стоит взять на себя ведущую роль, что сержант несомненно будет покорен проявлением инициативы и позволит Хэвлоку вести. Нет, Хэвлок не замкнулся в мире иллюзий, он успешно поддерживал образ равнодушного и сосредоточенного на своих делах молодого человека, и выполнял доверенные ему поручения, но в то же время часть его сознания упоенно представляла, как он уляжется на узкую койку, как разведёт перед Килем ноги и с улыбкой предложит не медлить. Или как чуть толкнет Киля в грудь, безмолвно требуя лечь, и тот не возразит, и уляжется на спину, и позволит Хэвлоку оседлать себя. В конце-концов Хэвлок всё начал, значит ему и решать. Однако когда всё дошло до дела, Киль в корне не согласился с этим планом и сгреб юношу в охапку, не дожидаясь заготовленных складных реплик, соблазнительно-изящных поз и ловко сброшенного плаща. И Хэвлок попросту испугался, потому что всё так быстро. Только что он упражнялся в красноречии, а вот он уже прижат к постели крепким телом и язык Киля мажет по его шее. Столь желанные горячие поцелуи осыпали его шею и ключицы, но Хэвлоку вдруг стало действительно жутковато, ведь всё выходило совсем не так как в его фантазиях, и льдистый трепет почти затушил возбуждение. Разумеется, Киль не мог не заметить, как его внезапный любовник, всего минуту назад бывший таким разнузданно-наглым, вдруг смутился и замер. Он отстранился, опираясь на локоть, и взял Хэвлока двумя пальцами за подбородок, заставляя поднять голову. - Всё в порядке? - спросил он негромко, и Хэвлок не нашелся, что ответить, потому что вроде бы вот оно, всё, чего он хотел, и от Киля, его прикосновений и поцелуев, у Хэвлока трепетало всё, что только могло трепетать, однако он уже был не так-то и уверен, что хочет зайти настолько далеко прямо сейчас. Но кажется, ответ Килю и не был нужен. Он улыбнулся, но без толики снисходительности к неопытному юнцу, а столь ласково, что сердце зашлось — и лег на бок рядом с Хэвлоком, подложив под голову руку. Тоже переворачиваясь на бок, Хэвлок боязливо взглянул на сержанта, ожидая увидеть недовольство в его глазах, раздражение от того, что нагло явившийся обольщать его юноша так резко стушевался и отступил, растеряв всю свою самоуверенность, — но и этого не обнаружил. В прикосновении ладони, мягко погладившей Хэвлока по плечу, также не чувствовалось ни настойчивого требования, ни недовольства. Закрыв глаза, Хэвлок глубоко и размеренно дышал, всецело сосредоточившись на ощущениях, а Киль продолжал безмолвно и бережно касаться его, даже не пытаясь опустить руки ниже пояса. Ладонь скользила по плечами, груди, талии, и нервное напряжение уходило, уступая место расслабленному томлению. Хэвлок перестал зажиматься и так напрягаться и первым подался вперед, чтобы прижаться губами к губам Киля. Тот лишь усмехнулся, с готовностью отвечая на этот неуклюжий порывистый поцелуй, ладонь скользнула ниже, сначала оглаживая худую ягодицу, а потом сжимая, отчего Хэвлок лишь вздохнул и прильнул ближе к Килю. А тот вдруг резко перевернулся на спину, утягивая Хэвлока за собой, почти что укладывая его на себя. Это уже было куда больше похоже на картину из его воображения! Пока Хэвлок ерзал верхом на его бедрах и легко водил ладонями по груди, не решаясь ни царапнуть короткими ногтями, ни надавить сильнее, Киль касался его двумя руками и уже куда откровеннее, гладя бедра, талию и грудь. Когда грубые пальцы чуть прихватили напрягшиеся соски — не больно, но ощутимо, — Хэвлок успел лишь ахнуть от такой непривычной ласки, но затем ладони Киля опустились ниже, и вот уже он принялся осторожно, медленно гладить член Хэвлока через ткань брюк. Чуть придерживая волосы, которые так и норовили упасть на лицо, и заливаясь ярким румянцем смущения, обомлевший Хэвлок смотрел, как Киль без тени смятения расшнуровывает брюки и, обхватив ладонью возбужденный член Хэвлока, мягко ласкает его. Всё это было настолько возбуждающе, что Хэвлок снова испугался — на сей раз того, что кончит слишком быстро, не успев ни вдоволь насладиться, ни показать сержанту, как он на самом-то деле крут и как сильна его выдержка. - Н-не так, не так быстро!.. - выдохнул Хэвлок, сдержав и жалкое «пожалуйста», и неуместное «сэр». Киль как будто услышал и то, и другое, однако остановился и улыбнулся, немного склоняя набок голову, чтобы лучше видеть Хэвлока левым глазом. Повязка на правом чуть сдвинулась, Хэвлок успел разглядеть швы на недавно зашитой ране и хотел уже протянуть руку и коснуться хотя бы скулы рядом с раной в наивном и совершенно ему не свойственном желании унять боль прикосновением, но Киль перехватил его ладонь и вместо этого поцеловал кончики пальцев. - Тогда не будем спешить, - пробормотал он и, напоследок запечатлев еще один поцелуй в центре раскрытой ладони, попросил Хэвлока лечь на спину. Что ж, книги определённо врали. С одной стороны они сыпали запутанными и громоздкими описаниями нефритовых стержней и яшмовых врат, самым подробным образом описывая физическое удовольствие как что-то запредельное. Искры из глаз, огонь в венах, кости превращаются в жидкость, тело рассыпается на осколки (всё это звучало положительно ужасающе!). С другой стороны — ни один текст не передал, что это может быть неловко, что ощущение наполненности поначалу может быть не очень-то и комфортным и что потребуется время и немало бережных поцелуев, чтобы снова заставить тело расслабиться. Но главное — ни в одной книге не описали, насколько в действительности это оказалось приятно: когда к тебе прикасается человек, которого ты так хочешь и который действительно хочет тебя, когда ты чувствуешь этого человека настолько полно и хорошо, что, кажется, невозможно быть еще ближе. - Боги… - хрипло выдохнул Киль, склоняясь ниже. - О, боги… Какая-то часть Хэвлока, услышав это, горделиво улыбнулась: значит он действительно хорош! Но остатки мыслительных способностей стремительно покидали его. Утопая в волнах накатывающего удовольствия, Хэвлок едва успел задуматься, откуда же сержант знает его лучше, чем он сам, каким образом он понимает, где, как и с какой силой прикоснуться, как двинуться, чтобы заставить Хэвлока вздыхать и млеть. Да, конечно, скорее всего, это потому что Киль банально старше и опытнее, но Хэвлоку хотелось поддаться слабости и поверить в то, что это лишь потому что он небезразличен, что Киль хотел сделать ему приятно так же искренне, как Хэвлок, опьяненный захлестнувшей его бурей чувств, желал отдаться. Исключительно правильным ощущалось и то, что в какой-то момент Киль взял Хэвлока за запястья и прижал его руки к постели по обе стороны от головы — Хэвлок не просто чувствовал, но знал, что его отпустят по первому же знаку, и это раскрепощало до невозможности. Тихие вздохи сменились стонами, а взволнованное молчание — просьбами сделать «так» еще раз, просьбами не отпускать его, просьбами продолжать. И, что самое прекрасное, Киль выполнял все его просьбы: снова и снова покусывал и влажно целовал подставленную шею, и не отпускал, и продолжал, продолжал в упоительно правильном ритме, и любил его, пока Хэвлок не зашелся в беззвучном стоне, выгибаясь и закатывая глаза от наслаждения. Да, книги врали. Не было никаких искр и осколков. Было лучше. А что уж книги точно забыли упомянуть, так это окутавшую всё тело сладостную негу и слабость, не позволявшую даже толком пошевелиться. Измотанный, Хэвлок мог лишь, зажмурившись, лежать, устроив голову на плече Киля и перекинув одну руку поперек его груди, пока Киль осторожно гладил его по волосам. - Тебе надо задержаться в Анк-Морпорке, - наконец произнес Хэвлок, не без труда преодолевая дрему. - Неужели? Зачем же? - сержант накрутил на палец длинную прядь и чуть потянул. - Ты интересный человек. Ты приехал совсем недавно, но город приняла тебя как давнего знакомого, - слова, которые он заготовил еще накануне, теперь звучали не так кокетливо и дерзко. Скорее — мягко и чуть смущенно. Искренне. - Люди идут за тобой, люди слушают тебя. Ты многому можешь научить. - Вот как. И что же я получу за эти уроки? - Киль усмехнулся, всей пятерней обхватывая затылок Хэвлока, а второй рукой крепче обнимая юношу за плечи, и Хэвлок не посмел ответить: «меня». *** Патриций Ветинари снова бросил взгляд на циферблат. Прошло еще одиннадцать минут. Одиннадцать бесконечных, мучительно долгих минут, которые, должно быть, на самом деле были часами. Ничего, время скоро вернется к привычной скорости. Тогда, тридцать лет назад, он тоже несколько недель жил в глухом мире замедленного времени — сознание сжалилось и притупило все чувства — а затем всё вернулось на круги своя, оставив лишь четкое осознание того, что сильные эмоции опасны. Они ранят. Лучше избегать их. Что Ветинари успешно и делал на протяжении многих лет, пока наконец не поддался искушению, — за что теперь и должен был поплатиться. *** - Это что у тебя тут такое, Собаколюб? Неужели нашёл шавку по вкусу? - гомон суетящихся поутру в факультетской ванной учащихся, перекрыл громкий насмешливый голос. Заспанный Хэвлок, закончив утирать лицо жестким полотенцем, холодно посмотрел на спрашивающего, а потом осознал, что тот заметил синяки. Россыпь темных следов, покрывшая его шею с правой стороны практически от уха до ключицы. Однако он не ощутил волнения или смятения, и лишь коротко кивнул: - Да. - Зуб даю, тебе пришлось заплатить. - Да, - снова кивнул Хэвлок. - Или ты сам под псину лёг? - не сдавался однокурсник, насмешливо скалясь. - Ты выглядишь как ублюдок, которому такое по вкусу. Хэвлок слышал слова и прекрасно понимал их, но всё это не вызывало у него никакого отклика. Сомнительные остроты и оскорбления вязли в бездонном омуте, которым сейчас была его душа. - Да. Только после того, как утопическая мечта захлебнулась в крови, и город окончательно перешел под власть очередного безумца, Хэвлок нашел в себе силы побывать на кладбище Малых богов. На похороны он не пришел. Не только потому что делами Стражи занимались стражники, и опрометчиво было бы выдавать себя, показывать, что и он был замешан в той битве (которую правильнее было бы назвать резней). Но и потому что он попросту не поверил в смерть Киля. Какое-то время он ещё надеялся, что его Киль выжил и вернётся к нему — ведь он просто не мог не вернуться, черт побери. Но Киль всё не возвращался, и Хэвлок, стоя в сумерках на кладбище, окутанный уже гаснущим запахом отцветающей сирени, думал, что, должно быть, смерть и правда меняет людей настолько сильно, и в могиле, на надгробии которой вырезано «Джон Киль», и правда лежит его Джон Киль. Во всяком случае, принять то, что такой человек, как Киль, и правда просто погиб, было намного проще, чем смириться с тем, что он обманул Хэвлока и исчез, оставив его. Синяки на шее сошли через три недели. Хэвлок бы дорого заплатил за то, чтобы черное опустошение покинуло его так же скоро. *** Секундная стрелка двигалась так медленно, будто невидимка тянул её назад. Патриций Ветинари в несвойственном ему раздражении чуть стукнул часы, однако ход их не ускорился. Что ж, сейчас всё повторилось. В тот же день, с разницей в тридцать лет, он потерял того, кому так неосмотрительно открылся. А ведь казалось бы урок был усвоен: никаких рискованных и опрометчивых в своей искренности привязанностей. Дорога идет вверх, дорога идет вниз, дорога делает резкий поворот, дорогу перекрывает обвал — это всё для глупцов, которые и не подозревают, что затем придется расплачиваться. О том, что командор Ваймс спустя полчаса появился практически в месте собственного исчезновения, перемазанный в грязи и крови, но однозначно живой и несомненно разъяренный, патрицию донесли одним из первых. Выслушав сообщение, Ветинари не изменился в лице, но сердце его пело. Он не ожидал, что Ваймс немедленно бросится во дворец, и был бы неприятно удивлен, если бы Ваймс первым делом ринулся докладывать. Главным было то, что Ваймс жив. Время оттаяло и вернулось к привычной, нормальной скорости. Ошарашенный всей лавиной чувств, обрушившейся на него сегодня, Ветинари едва дождался вечера, чтобы отправиться на кладбище — как он делал всегда, все эти чертовы годы — и там, в сыром и холодном сумраке, напоенном запахом сирени, хоть как-то справиться с нахлынувшими переживаниями, впечатлениями и воспоминаниями. И Ваймс… все-таки вернулся, прогнув время и пространство, вернулся к нему, одновременно Сэмом Ваймсом и Джоном Килем. Осознание последнего было настолько изумительно и невозможно, что Ветинари на долю секунды рассматривал и то, что он спит и отчаянно пытается сменить кошмар на желанную успокаивающую грезу. Но пробуждения не наступало и теперь нужно было смириться с этой новой реальностью и — что не менее важно — понять, как с этим жить. Тогда, на кладбище, Ветинари не посмел заговорить о таком щекотливом вопросе как события одной ночи в убогой каморке в Тенях. И, неделю спустя, получив от Ваймса лаконичное сообщение «доклад. сегодня в девять», Ветинари поймал себя на странном чувстве. Возможно, ближе всего оно было к легкому страху. Он совершенно не представлял, чего ожидать от Ваймса после их разговора на кладбище, — ведь не у него одного мир совершил кульбит. Ваймс был определенно ошарашен не меньше него — и оттого раздражен. Раздражение и злость всегда были первой реакцией Ваймса на смятение и недоумение, и ни он, ни Ветинари не знали с чего начать разговор. И тогда Хэвлок просто взял лицо Ваймса в свои ладони и притянул к себе для поцелуя — пылкого, долгого, медленного и щемяще-нежного. Потому что так было проще — губами, руками, отчаянными прикосновениями выразить всё то, что раздирало душу изнутри. Потому что он вернулся. Вернулся спустя тридцать лет. Вернулся спустя долгие, бесконечные тридцать минут. Самые долгие тридцать минут в жизни Хэвлока Ветинари.