Нельзя

Праздные будни Сейрейтея разбавляются очередным боем Зараки Кенпачи и Куросаки Ичиго, и поглазеть на это приходят многие из рядовых и офицеров. Но до конца остаются лишь четверо самых заинтересованных: не разлей вода друзья Юмичика и Иккаку, малявка Ячиру да Абарай Ренджи. Последний просит у Бьякуи дозволения ненадолго отлучиться, не подозревая, чего стоит тому произнести «хорошо» привычно отстранённым тоном, и не видит взгляда, брошенного ему в спину. Аристократу из высшего дома и капитану Готей-13 ни статус, ни репутация не позволяют праздно глазеть на глупую драку. Мощная реяцу, похожая на раскалённую лаву, с ароматом шоколада, с острым привкусом имбиря, докатывается и до шестого отряда, заставляет шинигами замирать или озираться в поисках источника. Будоражит. Чистая ярость в медных глазах, в выносливом молодом теле, в чёрном узком клинке занпакто, простом и смертоносном, как его хозяин. Не увидеть. Только ощутить. У Бьякуи сводит скулы от желания и встают дыбом волоски на шее. От желания, от чужой реяцу в теле дышится с трудом, зато мышцы звенят от напряжения, а в голове пусто. Хорошо. Нельзя. Когда день клонится к закату, у ворот поместья Кучики возникает Куросаки – офицерский состав объявил о пирушке в честь прошедшего спарринга, и Рукия притащила Куросаки переодеться. Магия Уноханы лечит раны, но не штопает одежду. Поэтому в час Дракона, расположившись на энгаве с чашкой чая и приглушив реяцу, Бьякуя подглядывает, как переодевается Куросаки. Если сесть боком и слегка повернуть голову, то в раздвинутые сёдзи можно увидеть, как Куросаки сбрасывает разорванное чёрное косоде и нага-джубан. Как в полутьме комнаты белеет спина и шрамы на ней, как перекатываются мышцы под кожей. Движения уверенные и лишь самую малость торопливые. Бьякуя может лишь догадываться, почему – и предпочёл бы, чтобы тот двигался медленней. Ещё медленней..! Взглянув на тонкую строчку вышивки, Куросаки качает головой. Наверное, понимает, что с виду простое юката стоит недёшево и вряд ли уцелеет во время дружеской попойки с шинигами. Бьякуя задумывается, что можно будет взять с риока за испорченную одежду, но напрочь забывает об этом, когда мягкий материал начинает скользить по коже рук и плеч, словно лаская. От этого зрелища захлёстывает холодной горькой волной. Охватывает мучительное желание отвернуться – и постыдное понимание, что он не может себя заставить. Тяжёлая ткань юката тихо шуршит, облегая спину и торс, обхватывает бока и узкие бёдра, мимолётной лаской трогает колени, сухощавые икры и щиколотки… Бьякую отрезвляет судорога в кисти – пальцы до боли сжимают чашку. Рукия входит в комнату из смежной, поправляет узкий оби на талии Куросаки, придирчиво оглядывает с ног до головы. И, встав на цыпочки, целует того в подбородок. Чужая реяцу обжигает затылок Бьякуи. Он заставляет себя обернуться не слишком резко и успевает заметить выражение лица Ренджи, подошедшего к энгаве. Мысленно усмехнувшись, Бьякуя делает маленький глоток чая. На языке вязнет горечь. В глазах Ренджи застывшее отчаяние, и Бьякуя прекрасно понимает, что творится у того в голове. Уходя на пьянку, Куросаки оборачивается, в брошенном взгляде, чуть более долгом, чем полагается для вежливого, Бьякуя ловит удивление, смятение, а после – нечто близкое… к сожалению? Через пару дней Куросаки возвращается в Генсей, и напоминает о его присутствии лишь аккуратно сложенное юката на футоне. Целое и даже не запачканное. Бьякуя стоит и смотрит на него в предрассветных сумерках, борясь с желанием дотронуться, ощутить ещё, возможно, не ушедшее тепло. От мысли, что ткань хранит запах Куросаки, у него темнеет перед глазами, и тут же накатывает презрение к себе за эту слабость. Когда в комнату заходит служанка, Бьякуя приказывает забрать «испорченное юката» в стирку и стремительно ретируется, спасаясь от малодушного желания унести его с собой. Нельзя.