У неё моё лицо

Спёртый воздух стирает лёгкие в порошок, и каждый вдох проходится по горящему горлу наждачкой. Глаза настолько привыкли ко мраку, что кажется, будто я могу рассмотреть очертания стен. Убедиться в этом нет возможности — каждое движение напоминает об этом звоном цепей. Порезы от железных обручей, охватывающих лодыжки мёртвой хваткой, всё ещё саднят. Если дотронуться рукой до кожи, можно ощутить неровные засохшие подтёки крови. Такую роскошь, как вода, нельзя спускать на мытьё. При мысли о воде внутренности скручивает спазмом. Время здесь течёт по-другому, поэтому нельзя понять, сколько я уже не пила. Если полагаться на общие знания об обезвоживании, идут вторые сутки. Но сейчас — хоть и на грани — терпимо. Всё ещё можно попытаться отвлечься. Например, попробовать расслышать какие-то звуки. Я не представляла, что тишина может сводить с ума. Настолько стерильная, что начинаешь слышать стук собственного сердца, которое бьётся так громко, что почти лопаются барабанные перепонки. Ещё немного, и я начну слышать, как бежит кровь по венам. Как работают внутренние органы, а желудок сжирает сам себя оттого, что уже много дней туда не поступает пища. Иногда мне кажется, что со мной кто-то разговаривает. Это незнакомый голос, собранный из лоскутков воспоминаний. Он шепчет ужасные вещи, смеётся, а в другой момент фальшиво утешает. Наверное, я схожу с ума. Надежда поглощена этим мраком, но я всё ещё пытаюсь. Стараюсь хватать тлеющие обрывки своей жизни и сшивать воедино, напоминать себе, кто я есть. Потому что я единственная, кто хранит это знание. Ложусь на сырой холодный пол, смотрю наверх, представляя перед собой небо, и начинаю говорить: — Мама, папа, Гарри, Рон, — голос звучит как из заезженной до потёртостей пластинки, слишком скрипуче и чужеродно. — Драко… Я закашливаюсь, поворачивая голову, и щёку обжигает прикосновением шершавого пола. Повторяю имена тех, кого люблю, словно мантру. Словно это моя молитва. Мой способ напомнить себе о себе. Она никогда не приходит в одно и то же время. Думаю, она делает это специально, чтобы отобрать у меня последний ориентир. Чтобы я никогда не знала, наступит ли следующий раз или я так и останусь здесь сгнившим мешком. Здесь даже нет крыс, которые могли бы обглодать меня, когда я умру. Теперь это всегда «когда», а не «если». И вот она появляется. Я понимаю это по скрипу двери, но даже не оборачиваюсь, чтобы убедиться в своей правоте. Смотреть на неё — это отдельная пытка. Думаю, только для этого она и зажигает тусклый фонарик, мощности которого хватает только на то, чтобы осветить её лицо. Она никогда не упускает возможности ещё раз наступить на мою волю. Вот и сейчас резко включается свет, режущий сетчатку, и я зажмуриваюсь. Думаю, что так бы и осталась лежать до тех пор, пока она не уйдёт. Но этот урок уже тоже усвоен — тогда она уйдёт, не оставив ни воды, ни еды. Возможно, в скором времени мне хватит сил на то, чтобы отказаться от этих подачек. Хватит упрямства на то, чтобы больше никогда не открывать веки. Или наоборот — сил не останется даже на эти слабые попытки выжить. — Соскучилась? Вздрагиваю от её голоса, и мне хочется закричать. Вопить что есть силы. Неужели у меня раньше тоже был такой голос? Не истёртый постоянным обезвоживанием, со скользящей в каждой ноте жизнью. Украденной у меня жизнью. Но сегодня я поворачиваю голову, чтобы выцепить зрачками каштановые кудри и прищуренные карие глаза. На моём лице никогда не было такого злого выражения. Она швыряет на пол бутылку с водой и какой-то свёрток — значит, сегодня я поем. Еду я получаю всё реже; наверное, она ждёт, когда я кинусь ей под ноги, словно животное, набрасываясь на пищу. Я никогда этого не делаю. — Знаешь, Гарри стал старшим аврором, — говорит она с улыбкой. — У них с Джинни свадьба через месяц. Рон собирается вместе со своей новой девушкой съездить в Париж. Слова режут без ножа, впиваясь раскалёнными иглами куда-то в подреберье. Она всегда кидает мне какие-то крохи информации, и я не могу знать, правду ли она говорит. Но мне хочется в это верить. В то, что у них всё хорошо. Что они никогда не окажутся на моём месте. — А ещё, — она заговорщицки наклоняется ко мне — недостаточно близко для того, чтобы я могла до неё дотянуться. Схватить за волосы и с силой потянуть вниз. Впечатать лицо в шершавый пол, стирая его в мясо. Бить до того момента, пока не оголится череп, а глазное яблоко не выскользнет из глазниц, чтобы покатиться в угол. Увидеть, как жизнь покидает тело. Уничтожить её до атомов. — У меня чудесная новость, — её улыбка не предвещает ничего хорошего. Она выставляет руку, и, хотя мне не хочется смотреть, взгляд сам по себе опускается ниже и спотыкается о сверкание камня. На её безымянном пальце кольцо, и мне кажется, что я начинаю задыхаться. Пальцы так сильно впиваются в пол, что я чувствую, как с треском обламываются ногти, а мелкие камешки забиваются прямо в раны. — Ты не рада за нас с Драко? — она притворно недоумённо приподнимает бровь, а потом выпрямляется и начинает смеяться. Я отворачиваюсь, обнимая ноги руками. Это то, ради чего она всегда приходит. Раньше я не могла понять, почему она просто не убила меня. Зачем появляется, поддерживая во мне жизнь. Теперь я знаю. Она не просто украла мою жизнь, она хочет, чтобы я об этом знала. Наблюдала. И ничего не могла сделать. У неё моё лицо. Мой голос. Моя жизнь. Дверь хлопает, и я снова ложусь, рассматривая несуществующие в этой темнице звёзды. — Я Гермиона Грейнджер, — говорю я в пустоту. Но уже сама в это не верю.