В плену твоих объятий

      Старые раны вновь открылись, а поверх них образовались новые, совсем свежие. На ранее белоснежной раковине в ванной немалое количество кровавых разводов, кажущимися парню не отвратительными, а вполне наоборот притягивающими. Разглядывает их так пристально, словно это картина какого-нибудь художника, а не его собственная кровь.       Из рук выскакивает лезвие, падая куда-то под ванную рядом, но сил потянуться и поднять его нет. Хватается за собственные темные волосы, оседая на пол в немом крике. По щекам текут слёзы, скатываясь к покусанным губам, раны на которых неприятно начинают болеть от контакта с солёной жидкостью. Кашель приносит сильную боль лёгким, в которых перед походом в ванную поселилось две сигареты из пачки Накахары, которую тот забыл взять сегодня утром. Кажется, словно ещё немного и он задохнётся окончательно, умерев в этой проклятой ванной.       Кое-как выходит найти в себе силы встать и дойти до кухни, где на глаза попадается разбитая тарелка с ягодами винограда на полу. В горле ком и Акутагава падает около осколков на колени, подняв те в свои ладони. Мусорное ведро рядом, не нужно далеко ходить, чтобы выбросить куски от когда-то красивой тарелки. Встать тяжело, приходится опираться об стол, чтобы вновь не рухнуть на холодный пол.       Взгляд цепляется за белую кружку с множеством каких-то смайликов, полученной в подарок к какому-то набору посуды, что они вместе с Чуей заказывали совсем недавно. И эта кружка летит в сторону так же внезапно, как и в прихожей внезапно раздаётся звук открытия замка. В обоях остаётся вмятина, а на полу уже лежат осколки от кружки с этими смайликами, над которыми обычно смеялся его парень.       Чужие шаги быстрые и настолько шумные, что от них начинает болеть голова. Накахара влетает в кухню, не раздеваясь, в верхней одежде, в рабочей обуви, лишь портфель с документами бросает где-то по пути. — Блять, Рюноске, — хватает названного за плечи и прижимает к себе, дрожащими руками обнимая холодное тело. Акутагава всегда по неизвестным причинам был холодным, пальцы сравнимы с кусками льда, а само тело не было такой же температуры, как тело нормального человека.       И будь его воля, он наверняка сейчас бы закричал, забился в истерике, ударил Чую, перевернул стол, разбил ещё пару тарелок, но он замирает, боясь сделать вдох. Слишком тяжело осознавать, что сейчас его в который раз обнимают и не отталкивают после очередного срыва. Почему Накахара достался именно ему? Вокруг же столько прекрасных людей, которые намного лучше Акутагавы, а этот парень выбрал именно его. — Чуя… я… прости меня, я… — мысли путаются, руки трясутся то ли от нахлынувших чувств, то ли от кровоточащих ран. Ему не видно лица парня, но Рюноске уверен, что чужие глаза, сравнимые с глубоким бескрайним морем, слезятся от происходящего. Не дают сказать ни слова, разворачивая Акутагаву спиной к Накахаре, а после касаясь покусанными губами темной макушки.       Сейчас Чуя считает слова лишними, ненужными им обоим, поэтому не позволяет парню оправдываться, рассказывать о случившемся и вообще говорить. Всё ясно и без слов — сорвался. Вряд ли у него выйдет сдержать обещание «держаться», потому-то Рюноске его никогда не давал, знал же, что не сможет.       Его вечные попытки разобраться в себе, своих чувствах и желаниях выливаются истерикой, самоповреждениями и неясностью рассудка. Он готов в такие моменты в бреду нести любую чушь, лишь бы Накахара его не бросил. А последний не посмеет его бросить, ведь любит и хочет помочь. Любит до такого, что готов простить каждую такую истерику, готов держать Рюноске в своих объятиях и шептать ему то, как он нужен Чуе. Но этот Рюноске настоящий идиот, не способный поверить, что кому-то нужен, что кто-то его действительно любит, а не использует. — Ты со всем справишься, Рю, а я тебе помогу с этим, — спустя минут так десять первым говорит Чуя, вдыхая шампунь другого. Чужие волосы жёсткие, легко путаются и совсем непослушные, а ему это нравится, нравится то, как те касаются его кожи, как пахнут, как спадают на бледное и любимое лицо. Дрожь в теле у обоих усиливается и каждый из них хочет кричать и выть от того, насколько тяжело и больно воспринимать подобные вечера.       На пальцах обоих парней кровь одного из них, о которой хочется не думать. Сердце предательски сжимается от вида подрагивающих, изуродованных, чужих рук. Больнее ещё от того, что такое с ними сделали эти же любимые руки, а Чуи в это время не было рядом. Становится страшно от резких мыслей, что когда-нибудь может стать хуже и Накахара боится, что внезапно он может не успеть прийти домой и тогда обнимать больше будет некого; никто его больше не встретит с работы в растянутой футболке; никто не будет сопеть на груди во время просмотра какого-то фильма; не будет разговоров по душам и желанного «люблю».       С тяжестью на сердце Чуя готов помочь обработать порезы, выкинуть разбитую посуду и убрать беспорядок в их квартире. Готов делать это молча или же наоборот рассказывать о прошедшем дне, лишь бы Акутагава смог почувствовать себя лучше. — Слышишь, Рю, — поворачивает любимое лицо, опухшее от слёз, к себе, глядя в тёмные, дорогие сердцу, глаза. В них виден страх, страх самого себя. Будь его воля, он бы уничтожил в этом мире всё, что могло бы заставить эти глаза плакать, но тогда в первую очередь придется убить самого Акутагаву. — Мы прорвёмся, мы со всем справимся. Я рядом, я не брошу тебя.       И Рюноске хочет верить, хочет довериться ему, но боится. Несмотря на то, что Чуя делает для него всё, ему страшно, что его могут бросить, что его обманут. Накахара доказал обратное раз сто точно, но парень не может вновь довериться кому-то. Глаза снова начинает щипать, приходится сдерживать подступающие слезы, чтобы вновь не впасть в истерику на глазах у Чуи.       Без слов Рюноске разворачивается лицом к парню, обхватывая чужое тело руками и прижимаясь настолько сильно, что, казалось, он хочет спрятаться в руках Чуи от всего мира. Продолжить существовать лишь для него одного, чтобы весь мир забыл о том, что когда-то был такой человек, что когда-то Акутагава Рюноске жил.       Руки Накахары ложатся на спину и макушку парня, медленно поглаживая и позволяя тому выплёскивать все его эмоции до того, пока сам Рюноске не устанет и не решит пойти спать.       Сегодня Чуя не уснёт, сегодня он всю ночь будет следить за сном Акутагавы, рассуждая о произошедшем.       Один верит, что когда-нибудь у них у обоих выйдет преодолеть все эти трудности, а второй потерял эту надежду уже давно.