Бигуди

— В голове у него бигуди, и на большее ты не рассчитывай, — пропел, усмехаясь отражению, Северский. Человек за его спиной затрепетал учащённым пульсом: смесь удивления и смущения. Ох уж эти творческие личности, уверенные, будто униформу или, того хуже, мундир выдают только в обмен на справку об ампутации воображения и чувства юмора. Северский поймал в зеркале взгляд фотографа и улыбнулся уже ему: — Старый мотивчик, из прилипчивых. Свет уже выставлен, или будете ещё что-то настраивать? С удовольствием отметил, как красиво зарделись от притока крови щёки и кончики ушей фотографа. Правильная реакция. Впрочем, с первым замешательством фотограф справился быстро. — Да, всё готово, можем приступать. — Отлично, — и Северский, обернувшись к нацеленному на него объективу, аккуратно снял первую резинку с ядовито-оранжевого бигуди. Увы, серых не нашлось, а розовые — уже перебор. Он наслаждался каждым движением, распутывая одну завившуюся прядь, другую, третью. Позволил им струиться между пальцами, любуясь игрой света и текстуры. Довольный собой, предвкушал реакцию заклятых коллег. Северский любил фотосессии за возможность сочетать самолюбование с самоиронией — это же так весело. И на сегодняшнюю согласился бы и без всякого карточного проигрыша. Впрочем, проигрыш добавлял моменту пикантную перчинку принуждения. Мало кто оценил бы, но Северский считал себя тоже своего рода художником. Он подстраивал сам себе подобные ситуации: притворно подчинялся воле обстоятельств, разыгрывая порой непростые партии только для того, чтобы устроить очередную экстравагантную, но вроде как незначительную выходку, слишком мелкую для скандала, слишком заметную для замалчивания. Безусловно, результат — расходящиеся круги шепотков, бесценная гамма оттенков проглоченного раздражения, долгое послевкусие взглядов в спину, — был важен. Но Северский в полной мере смаковал весь процесс. Он приманивал осложнения ради интересных впечатлений, как флорист составляет букет. Сочинял эдакие иммерсивные перфомансы для одного только себя. Отличное хобби, равно подходящее и его официальной работе, и настоящему заданию. Оно позволяло расслабиться, расцветить будни забавным опытом, и оставаться при этом в безопасных рамках разумности, не скатиться в зависимость от мощных всплесков эмоций, что своих, что чужих. Он не желал чрезмерно увлекаться каким-нибудь экстремальным спортом, и тем более настоящей охотой на людей. Да, если прищуриться, и эти перфомансы можно было воспринимать как часть выслеживания и охоты, и тем самым обмануть симбионта. Но вся суть такого баловства в том, чтобы поиграть и отпустить. Удержаться, не перейти грань. Сработать тонко, распробовать и оценить сложную красоту едва заметных эмоций из спектра рациональной нормы, не срываясь в оглушающую какофонию аффектов. Он, Северский Мстислав Эдуардович, своему зверю воли не даст. Но сегодня в его букет попал цветок неожиданно яркий. Северский снова обратил внимание на фотографа, вопросительно приподнял бровь: человек застыл, забыв как дышать, лишь продолжал щёлкать затвором фотоаппарата. Как полагается товарищу майору, умному хищнику и дикому коту, каковыми Северский себя ощущал, он первым делом подумал о плохом. Внешне он ничем не выдал настороженности, не изменился в лице и не прервал движений. Опасности он не чуял — значит, враг хорошо прятался. Картинным взмахом головы Северский закинул освобождённые локоны на плечо и, играя на камеру, опытным взглядом оценил физиологическое состояние человека, перебирая признаки: парализующего яда, отравления газом, микроинсульта, удара током, панической атаки, вирусного заболевания, манифестации шизофрении или аутотренинга перед самоубийственной атакой, какие нынче практиковали террористы-вампироборцы. Ничего из этого у фотографа не наблюдалось, зато от вида платиновокудрой гривы, заструившейся по строго-серой ткани френча-кимовки — в качестве “штатского” Северский предпочитал северокорейскую классику, — у несчастного мгновенно пересохли губы. “Неужели?” Желая убедиться, Северский склонил голову и чуть повернулся, чтобы светотень чётче очертила скулу, и снова провёл пальцами в волосах, приглаживая растрепавшиеся завитки. Реакция была незамедлительной: у фотографа зачастили пульс и вспышки. “Отставить поиск контры”, — мысленно одёрнул себя Северский. Фотограф просто увлёкся… не только работой. Человек выпал в состояние изменённого сознания, заглядевшись на его, Северского, прекрасную шевелюру. Кто-то восторгался Северским больше, чем сам Северский — это было свежо. Он всё же улыбнулся фотографу, показывая зубы — не угрожал, но предупреждал, что тот, забывшись, слишком раскрылся в присутствии гематофага. — Чуть правее, и подбородок выше, — фотограф видел перед собой лишь модель, не хищника. Но звук собственного голоса наконец-то привёл его в чувство. Запоздало осознав, кто он, где он и что значит явно адресованная именно ему улыбка, фотограф ещё раз нарушил негласный межвидовой этикет: он испугался. Большая ошибка. Для Северского его страх казался пьянящим ароматом добычи, что вот-вот бросится прочь. В голове забился древний сигнал: хватай! Уже откровенно скалясь, Северский принял ту позу, что его попросили. Выпустил клыки — исключительно художественной выразительности ради. Он сюда карточный долг отработать пришёл, а не ужинать. Фотограф понял его по-своему. Северский дышал волнами азарта и отчаяния, что неслись от человека. Решив, что гематофаг вот-вот на него набросится — и ведь действительно, по всем признакам именно к этому всё и шло, — фотограф хотел лишь одного: отснять как можно больше материала. Он продолжал съёмку в бешеном ритме, даже осмелился подойти ближе ради интересного ракурса. — Почти… ещё минуточку, можно вы сюда… Да-да, вот так, — бормотал он, облизывая и кусая сухие губы. И наконец сдался: — Всё. Он уставился в пол, тяжело дыша. Руки дрожали, плечи обречённо поникли. Глубоко вздохнув, он поднял взгляд туда, где должен был быть Северский. И вздрогнул, никого там не обнаружив. — Хоть что-то приличное для публикации вышло, или всё пойдёт лишь для личного пользования? Ребячество, конечно, но Северский не мог удержаться от соблазна промурлыкать это фотографу прямо на ушко. С особой насмешкой выделив “личное пользование”. Фотограф остолбенел — кортизольная реакция, привычно отметил Северский, — повернул голову и почти ровным голосом переспросил: — Вы шутите, или правда разрешите это опубликовать? Они стояли почти вплотную, с такого расстояния Северский читал потенциальную жертву как открытую книгу. Фотограф уже мысленно прощался с жизнью. Знакомый рисунок чередующегося каскада воспоминаний о незаконченных делах и горечи о том, что не успел, постепенное принятие своей участи — Северский столько раз видел его у людей перед казнью. И на фоне этого невольный жест: прижать фотоаппарат к груди, как драгоценное сокровище. Этот человек всерьёз готов был умереть ради сделанных фото. Видимо, фотосессия всё-таки удалась. — Именно на это мы и договорились, — ответил Северский нормальным тоном и улыбнулся в последний раз, без клыков. — А вам бы не мешало показаться специалистам, ваша чрезмерная эмоциональность может вас погубить. — Но… — Пришлите мне обработанные кадры на утверждение. До свидания. Северский вышел из студии не оглядываясь. Он смог улыбнуться снова только когда положил ладони на руль родной “Чайки”. Весь спуск вниз до гаража пришлось держаться, а тут запах человека больше не беспокоил. Симбионт попустился, перестал хлестать по мозгам своим вечным “хочухочухочу”. Победа снова осталась за ним. Он не тронул человека. Небрежно поправив ставшую непривычно объёмной причёску, Северский подмигнул себе в зеркале заднего вида: — А мне идёт.