"Сябу-Сябу"

Тома неловко пододвигает блюда с приготовленными закусками ближе к себе и Аято, прислушиваясь к стрекотанию ночных сверчков. Сегодня утром он нашел записку, оставленную на своей прикроватной тумбе. В полном непонимании и с разрывающем грудную клетку волнением он смотрел на выведенные каллиграфическим почерком иероглифы. Они идеально ровны и полны строгости, как и их хозяин — единственный человек в клане, один взгляд которого заставляет каждого замолкнуть и сглотнуть слюну. «Мы можем сыграть вдвоем?» Кажущийся холодным и очень серьезным, Аято никогда не был против игр, и он с удовольствием играет в сябу-сябу с Аякой и Томой, когда ему удается выцепить хоть чуточку времени между надоевшими встречами и работой за бесчисленными документами. А Тома, как ответственный за подготовку к любому «маленькому» пиру, с таким же удовольствием заранее приготавливает все возможное, чтобы только развлечение стало еще более веселым. Он искренне волнуется за каждую мелочь, которая могла бы помешать им насладиться глупейшей детской игрой вдоволь. Но, возможно, ему просто нравится наблюдать за изменениями в поведении Аято, за его мягкой улыбкой и теплым взглядом, то и дело скользящим по телу верного слуги, не меньше, чем за единением семьи Камисато — непроизвольно Тома каждый раз умиляется тому, с какой любовью и уважением они друг к другу относятся. Только все чаще и чаще парень ловит себя на мысли, что первое интересует его гораздо больше второго. Но признаваться себе в этом не хочется, а теперь уже и не требуется. Смотря на расслабленного Аято, накинувшего на широкие плечи халат из тонкой ткани, становится волнительно вдвойне. — Ты так напряжен. Почему? Голос Аято мягко разливается по небольшой комнате, достаточно тускло освещенной желтоватыми светильниками. Юноша в очередной раз поправляет и без того идеально ровно поставленную тарелочку с рисом и неловко улыбается. Он не привык видеть Аято в повседневной, домашней одежде — казалось, он вечно ходит в белоснежных сюртуках на европейский манер, которые слишком выделяются на фоне традиционных мотивов. Но он, сидя в самых простых одеяниях, все еще не теряет и капли своего изящества. Аято, наверное, пропитался им до костей. — Немного непривычно без Аяки, — Тома задерживает свой взгляд на бледной ладони, ярко контрастирующей с темным деревом низкого стола. — Зато наши шансы одержать победу возрастают в несколько раз. Тома широко улыбается и опускает взгляд, вспоминая, как все последние игры с огромным отрывом в счете побеждала Аяка. Для юной госпожи никогда не составляло проблем определить, кто испортил наваристый бульон под конец, после основной трапезы, кинув туда сладости или что-то еще более несъедобное. Несмотря на последующие муки и перевод продуктов, веселье было обеспечено. Но сейчас на столе не стоит горшочек с кипящей водой, как и тонко нарезанных, прозрачных кусочков мяса или рыбы, овощей, грибов и тофу. По просьбе господина, на отдельных тарелочках и общем, достаточно большом блюде, лежат всевозможные лакомства, которые обычно Тома тайком пробует, вертясь на кухне в предобеденное время. Аккуратно разложенные фрукты и ягоды порезаны крупными кусками, как и сыр с листьями нори, а в небольших чашечках разлиты соусы и даже мед. Немного непривычный, но понимаемый им набор продуктов. Однако больше всего вопросов вызывает отрез плотной и темной ткани, еле заметный на таком же темном столе. Тома приоткрывает рот, чтобы задать единственный, гложущий его вопрос. — Пытаться отгадать кто и чем испортил сябу-сябу, конечно, интересно, но хочется попробовать что-то новое, — мягко говорит Аято, опередив Тому, — Говорят, что с закрытыми глазами начинаешь воспринимать абсолютно все в несколько раз острее. — Почему бы просто не закрыть глаза? — Чтобы не было желания их открыть, — с улыбкой произносит господин, — Иначе будет неинтересно. Аято берет в руки повязку и, прежде чем завязать нетугой узел на затылке, все с той же мягкой улыбкой, спрашивает: — Ты ведь позволишь мне это баловство? Тома молча кивает, неотрывно наблюдая за каждым плавным движением своего господина. Светло-голубая, почти белая ткань широких рукавов халата с еле читаемым лиловым узором скользит по сильным рукам, оголяя белоснежную кожу. Кажется, что стоит опустить руки вниз, и на ткани останутся заломы. Но она, блистая в теплом свете, вновь, словно волна в океане, скрывает оголившиеся участки кожи. — Но какие правила? — Самое главное — нельзя просить добавки. Тома не замечает хода времени. Его сосредоточенность и волнение испарились невероятно быстро, стоило ему втянуться в игру. Давать угадывать сладкие соусы и фрукты, обмоченные в них, оказывается так же интересно, как и вылавливать из бульона неизвестные переваренные кусочки непонятно чего. У этих игр один смысл, но сейчас он испытывает куда больший трепет — в отличие от сябу-сябу, где никто зачастую даже собственный положенный ингредиент отгадать не может, здесь все находится под его контролем. Но воду, чтобы избавиться от иногда малоприятного привкуса во рту, все еще приходится подавать. Все больше Тома останавливает свой взгляд на вздымающемся вверх-вниз кадыке, на то, как Аято облизывает пухлые губы, пытаясь распознать знакомый вкус, смешанный с чем-то совершенно неясным, на то, как господин оказывается ближе к нему и послушно пробует все, что бы ни дал ему Тома. И сам Тома подсаживается еще ближе, пока не утыкается коленом в чужую ногу, а руки Аято опасно близко нависают над его бедрами. Он уже потерял счет очков, которые уже маловажны — Аято и без этого специально дает неверные ответы, лишь бы расслабленный Тома сделал еще один ход и отпустил глупую шутку. Ему слишком приятно слышать тихий смех господина. В очередной раз юноша поворачивается к все еще полным тарелкам. Его взгляд падает на крупно порезанные кусочки фиалковой дыни. Ярко-оранжевая, она мало выбивается из красочной фруктовой тарелки, но все еще привлекает взгляд. Ее, очень сочную, слишком тяжело захватить палочками, но приложив усилие, Тома цепляет кусочек и, придерживая снизу ладонь, пытается поднести его к приоткрытому рту Аято. Спелая мякоть сильно скользит, сок капает на ладонь. Господин протягивает собственную руку, говоря: — Не мучайся. Тома послушно кладет дыню на протянутую ладонь и наблюдает за тем, как Аято немного откусывает яркую мякоть. Сок брызжет на ладонь и стекает по тонким изящным пальцам. Прожевав кусочек, господин тут же слизывает липкий сок, текущий по пальцам и запястью, лишь бы не запачкать одежды. Тома ловит себя на том, что не может отвести взгляда от того, как язык, ловящий крупные капли, скользит по бледному запястью с выделяющимися венами, ставшими еще ярче. Это несомненно завораживает. — Фиалковая дыня, — произносит Аято, причмокнув, — Сколько я уже отгадал? — Шесть, — неуверенно отвечает Тома, пытаясь вспомнить, что именно ему удалось угадать из десятка предложенных нарезок. — Хоть тут обошел дорогую сестренку. Теперь твоя очередь. Повязка спадает с лица, и господин промаргивается — свыкнуться с внезапно ставшим очень ярким светом оказывается не так просто. Руки Томы тянутся к отрезу ткани. Она бархатная и очень теплая, пахнет розовыми пионами, которые украшают сад имения в мае. Тома замечает, как до его ладоней дотрагиваются чужие пальцы, лишь когда слышит тихое предложение о помощи. Аято был прав. Лишившись зрения, резко обостряются другие чувства. Теперь Тома слышит любой шорох и стук палочек по тарелкам и блюдечкам, как и шуршание тканей. Неудивительно, почему Аято протянул ему свою ладонь, чтобы взять кусочек дыни — любое мешканье отчетливо слышно, даже самый спокойный вдох становится намного ярче. Как и тихое напевание неизвестной Томе мелодии, пока палочки громко стучат по тарелкам. Время начинает течь слишком медленно, и ему хочется поинтересоваться, когда же, наконец, у него появится возможность угадать что бы то ни было, но прерывать чужое, еле слышное пение совсем не хочется. — Ты готов? — голос раздается совсем рядом, но все так же тихо. — Да, — отзывается юноша и заранее принюхивается. Даже не попробовав закуски, Тома знает, что Аято не пожалел соевого соуса. И он убеждается в этом, чувствуя на своем языке сначала пресный лист нори, в который завернут рис. Стоило раскусить небольшой ролл, как сразу хочется откашляться от избытка терпкого соуса в начинке. Тома не без приложения усилия прожевывает и проглатывает закуску, зная, что Аято, несомненно, улыбается. Видимо, сразу решил взять реванш за подсунутый острый перец в онигири. — Вы переборщили с соевым соусом, — констатирует Тома, не пытаясь сдержать неловкого передергивания от излишней солености. — Мне ничего для тебя не жалко. — Боюсь представить, что тогда будет дальше. По комнате разносится негромкий смех, и юноша действительно задумывается о том, что Аято вполне может подсунуть ему, с завязанными глазами, что-то еще более отвратительное, от чего даже стакан воды не поможет. Но он все равно приоткрывает рот в ожидании новой порции неизвестного угощения. Тома легко угадывает каждый фрукт, даже смоченные в очередном кислом соусе, из раза в раз ожидая все большей и большей подлости, которая так и не наступает. Мысленно юноша отмечает не только количество полученных очков, но и то, как чужое тело становится еще ближе. Теперь уже не слышен привычный звук стука палочек о блюдца, ведь они оба решили, что гораздо удобнее подавать еду руками. Он все сильнее привыкает к теплу Аято, все сильнее окутывающего его. В очередной раз Тома принюхивается, прежде чем, словно послушная собака, взять свое угощение. Перепробовавший кучу всего, он теряется в догадках и поэтому вновь открывает рот, чувствуя то, как ненавязчиво чужие пальцы останавливаются на его нижней губе, но тут же пропадают. Кажется, что это ощущение — не больше, чем собственная фантазия, но за нее охотно цепляются мысли. Плотная, жесткая мякоть с явной кислинкой оставляет после себя горьковатый привкус. — Неужели плод сакуры? — спрашивает Тома, потянувшись за стаканом с водой, чтобы сделать хотя бы глоток. — Как угадал? — Очень кислая. Аж сводит горло. Юноша слышит, как Аято хмыкает и отодвигается. Потеряв каплю тепла, Тома оборачивается, видя перед собой только темноту. Он лишился единственного ориентира в пространстве, но это не вызывает тревогу. Скорее, непонимание, почему вдруг он смог пропасть. — Что-то не так? Становится скучно? — Нет, все в порядке, — голос Аято становится чуть глуше, — Осталось совсем немного. Ты готов? — Всегда готов, — не без улыбки отвечает он, привычно приоткрывая рот и ожидая почувствовать очередную слишком кислую ягоду. Его губ мягко касаются чужие губы, чуть липкие и влажные. Парализованный неожиданностью, Тома не может отстраниться, полностью поддаваясь Аято и позволяя ему углубить неспешный поцелуй. Тома желал этого, и это глупо отрицать. Только он совсем не ждал этого во время дурацкой детской игры, пускай и теперь до него доходит, что все, абсолютно все вело к этому. От понимания щеки начинают рдеть, и резко становится жарко. Словно что-то вспыхивает внутри, обдавая грудную клетку искрами. Ему хочется стянуть повязку, лишь бы взглянуть на господина сейчас, но ладони накрывают руки Томы, опуская их вниз и лишая его такой возможности. Поцелуй Аято имеет привкус цветочного меда и трав, которые становятся только ярче, стоит в очередной раз коснуться пухлых губ языком. Чужое дыхание становится чуть резче на пару мгновений, и тишину комнаты разрушает тяжелый вздох, больше похожий на сдавленный стон. Тома чувствует, как Аято отодвигается, но не может побороть в себе желание потянуться за ним, чтобы вновь мягко прикусить его губу во влажном и громком поцелуе. Однако он все еще послушно отстраняется, когда чувствует пальцы, упирающиеся в грудь. Сам Аято остается на месте, чуть нависая над ним и определенно наблюдая за тем, как еще сильнее краснеют его щеки и шея. — Ну и что же это? — Тома знает, что, говоря это, Аято ухмыляется и на его щеке появляется неглубокая ямочка. Это определенно мед. Чуть вяжущий от яркого послевкусия, которое хочется запить крепким черным чаем, а после вновь окунуть ложку в достаточно плотную массу и медленно рассасывать, наслаждаясь приторной сладостью. Особенно, после кисловатой ягоды сакуры. Ему определенно хочется ощутить это вновь. — Можно попробовать еще? — Это не по правилам нашей игры. — Всего лишь один раз. Со страхом Тома ждет насмешки, но в ответ слышит только молчание и негромкий выдох, ощущаемый совсем рядом. Он чувствует на своих бедрах сильные руки, чуть сжимающие их сквозь плотную ткань штанов. Тома уверен — Аято знает о том, что он отгадал этот вкус с самого первого осторожного прикосновения к его губам. Но ни одному из них не нужно ответа. Юноша неосознанно тянется ближе и первым касается губ, слишком мягких для мужчины. Он медленно облизывает их, лишившихся липкости и сладости меда, лишь бы сильнее растянуть время, пока пальцы неспешно поднимаются по напряженным рукам, следуя за линиями выступающих вен под широкие рукава. Несмотря на закрытые повязкой глаза он отчетливо видит то, как его ладони скользят по чужому телу, как вряд ли когда-то мог себе представить. Однако он, к собственному стыду, пытался. Тома мягко прикусывает нижнюю губу Аято, прежде чем дотронуться языком до ровного ряда зубов и углубить поцелуй, все еще отдающий медом. Ладони накрывают сильные плечи, покрытые гладкой и холодной на ощупь тканью. Господин обхватывает его талию, тонкие пальцы вытаскивают край черной заправленной майки, чтобы коснуться загорелой кожи. От любого прикосновения по телу идут волны приятного тепла и мурашек, становящихся сильнее от каждого тихого, плохо сдерживаемого во время поцелуя стона. Тома ощущает на своей спине еле теплые подушечки пальцев, выводящие волнистые, словно рябь на воде, линии. Они движутся все выше, оголяя разгорающееся от возбуждения тело, но резко пропадают, оставляя его тлеть в собственном жаре. Аято, будто издеваясь, вновь отстраняется, но тут же прикасается влажными губами к его щеке, оставляя мокрые следы на коже и приближаясь к выступающему уголку челюсти. Господин пахнет сладкими пионами. Тома сглатывает слюну и крепче сжимает чужие плечи, лишь бы с раскрасневшихся губ не сорвался стон. Атласная ткань давно стала горячей под его пальцами. Мягкий язык обводит выступившую на его шее вену. Томе хочется так же дотронуться до шеи Аято, до его неестественно бледной, словно дорогой фарфор, кожи, хочется осторожно прикусить ее зубами, оставив на месте укуса розоватое пятнышко. И вновь он хочет застонать, чувствуя спокойное, как накатывающие в штиль на берег волны, дыхание своего господина. Рука соскальзывает с плеча, опускаясь на вздымающуюся грудь, но, не задерживаясь, опускается еще ниже, на выступающий сквозь тонкую ткань халата бугор. Тома хочет сорвать всю мешающую одежду с господина, чтобы наощупь, своим языком и подушечками пальцев, сантиметр за сантиметром, изучить его и наизусть запомнить каждую выступающую вену и изгиб тела. Чужие пальцы, не так давно завязавшие узел из отреза ткани, вновь касаются темного бархата. Повязка медленно спадает с глаз юноши, но он по-прежнему не хочет их открывать, чтобы вслепую насладиться господином и его нежностью. — Кажется, мы заигрались, — хрипло шепчет Аято на ухо, — Нам нужно остановиться. — Я не хочу. Тишину разрушает резкий хриплый смешок. Тома наконец открывает глаза и встречается взглядом с господином. Его кристально голубые глаза, сверкающие в еще более потускневшем свете, скользят по румяному лицу юноши. Наверняка одна из ламп погасла, если только не сам Аято потушил ее. Тома не в силах отвести взгляд, даже посмотреть на влажные губы. Слепо он нащупывает чужую большую ладонь, незаметно для него оказавшуюся на его же бедре и водит по выступающим костяшкам и венам кончиками пальцев. Пухлые губы господина, которые приобрели насыщенный цвет розовых пионов, растягиваются в притягательной улыбке: — Повтори. — Я не хочу, чтобы мы останавливались, господин. Он говорит это как никогда уверенно. В томном взгляде на мгновение вспыхивает искорка страсти, которую Тома с удовольствием распалит, превратив в смертоносную огненную бурю. Юноша вновь подается вперед, словно сорвавшись с короткой цепи, обвивает шею господина и тут же впивается в его губы, валя на татами и оказываясь сверху. Тома спешно, не задерживаясь на одном месте, расцеловывает его щеки и четкую линию челюсти. Он бы хотел немного замедлиться, однако с каждой пройденным мгновением он все больше теряет самообладание. Хищно он прикусывает кожу на шее, заводясь еще сильнее от каждого громкого вздоха. Только чужие ладони, накрывающие его оголенную талию, как и очередной глубокий, медленный поцелуй, умеряют его пыл, словно холодная океанская вода омывает собой раскаленные солнцем скалы. Ведомый руками Аято, которые скользят по его спине, Тома поднимается, чтобы стянуть с себя майку и оголить подтянутое тело. Господин поднимается за ним следом — пальцы, вслед за томным взглядом голубых глаз, ведут линии по выступающему прессу. На загорелом теле, на каждом месте долгого поцелуя, остаются мелкие пятна отметин и неглубокие, белесые следы от зубов, которые он вылизывает, заглушая боль. В полумраке комнаты, растрепанный от чувств и горящей внутри страсти, юноша не сдерживает хриплые стоны. Пальцы забираются за ворот халата, отрывисто гладя бархатистую кожу, пока чужие ладони блуждают по разгоряченной спине, опускаясь ниже. Тома утыкается носом в светлые волосы господина, пытаясь ближе прижаться к его телу и в очередной раз двинуться бедрами. Любое ерзанье по паху сводит с ума. Рука сама тянется к мешающим одеждам и нижнему белью, влажного от предэякулята. Одними подушечками пальцев юноша касается выступающих очертаний, чувствуя, что с каждым подобным движением комок внизу живота становится только больше, как и желание навечно остаться в руках своего господина. Резко Аято отталкивает Тому на холодный татами и, тяжело выдохнув, развязывает пояс халата. Струящаяся ткань падает с плеч, загадочно переливаясь в свете очередной потухающей лампы. Его светлый силуэт ярко выделяется на фоне стен, погруженных в темноту, а тело, объятое вожделением, становится еще красивее. Тома даже рад, что имеет возможность взглянуть на своего господина, не только наощупь изучая его. Прохладный вечерний воздух становится горячим, словно нагретый полуденным зноем. Аято подминает Тому под себя и утыкается носом в его шею, медленно вдыхая запах его кожи. Ему всегда казалось, что юноша пропитался запахом его дома, но сейчас понимает, что уже давно все окружающее пахнет только им. Сладковато и тепло, с еле ощутимым привкусом жженного дерева. Губы касаются влажной от испарины кожи. Руки Томы скользят по широкой спине, оказывающейся невероятно горячей, возвращаются к напряженной шее и плечам. Поцелуи опускаются все ниже и ниже, подушечки пальцев касаются вздымающейся груди. Тома начинает дышать глубже и чаще, утопая в мягких, приятных ласках. Зачарованно он наблюдает за тем, как Аято прокладывает неровную дорожку отрывистых поцелуев по загорелой коже и прикасается губами к ткани брюк. Он не стремится быстрее расстегнуть пояс и пуговицы — дразня, сквозь плотную ткань он касается выступающих очертаний уже ноющего члена, и Тома готов начать хныкать от настойчивых прикосновений. Видя его рдеющее румянцем лицо, Аято самодовольно хмыкает и освобождает юношу от сковывающего неудобства, спустив расстегнутые штаны ниже, вместе с нижним бельем. Только сейчас Тома, словно одурманенный страстью, начинает чувствовать смущение. Ему неловко осознавать то, что его властный господин находится между его разведенных ног, почти касаясь губами головки вставшего члена. И стоит встретиться с взглядом светлых, томных глаз, как смущение становится еще ярче, наравне с вожделением. Он мог бы представить себя, стоящего на коленях перед своим господином и целующего сквозь плотную ткань брюк его пах. Мог бы представить, как удовлетворяет его, продолжая смотреть в глаза, потому что это определенно нравится Аято. Он знает. Но не оказаться на месте того, кому, по определению, должен прислуживать. Тома касается чужой ладони, пытаясь найти спокойствие — и получает его, стоит только господину позволить взяться за левое запястье. Будто бы это маяк среди бурлящего океана, позволяющий сохранить связь с реальностью. Аято касается мокрой головки лишь подушечками пальцев и получает в ответ тихий стон, который заглушается ладонью, закрывающей рот. Тома запрокидывает голову на плотно сбитую подушку и, сглотнув слюну, закрывает глаза. По потолку плохо освещенной комнаты скользят пятна тусклого света от горящей лампы. Рука методично скользит вверх-вниз, прежде чем влажный язык касается полностью раскрывшейся головки. Аято видит, как чаще начинает вздыматься грудь Томы, как нервно он сглатывает от каждого движения языка и громкого причмокивания. Он еще больше возбуждается от тихого хлюпанья и плавных движений, становящихся глубже. Резко головка утыкается в небо и проскальзывает в горло. От неожиданности и чувствительности Тома изгибается и хрипло стонет, еще сильнее сжимая запястье руки Аято, которое до этого отрывисто поглаживал. От напряжения, нарастающего внизу живота с каждым движением, становится невыносимо приятно до боли. Даже когда господин отстраняется, это ощущение не пропадает, и он выгибается, молчаливо прося еще. Дразнящие поцелуи во внутреннюю сторону бедра раззадоривают только сильней. Как и пухлые губы, обсасывающие член, и язык, проходящийся по каждой пульсирующей венке. Аято чувствует дрожь, волнами проходящую по телу юноши и вновь припадает губами к головке чуть дергающегося члена — причмокнув, бросает взгляд на Тому, который уже сам подается бедрами вперед. Его тело словно сверкает в полутьме комнаты, которая освещается единственным тусклым ночником. От него невозможно отвести взгляд. Еще более очерченными становятся мышцы пресса, а кожа мягко блестит от выступающей испарины. Наконец Тома открывает глаза, чтобы взглянуть на своего господина — раскрасневшийся, с приоткрытым ртом, он смотрит на Аято, который снова берет его член в руку и слизывает выступающую смазку. Одного томного взгляда исподлобья становится достаточным для того, чтобы, глубоко вздохнув, он откинул голову и, с тихими стоном, в очередной раз подался бедрами вперед. Он и подумать не мог, что Аято выглядит настолько красиво, в приглушенном свете, который только подчеркивает теплоту его взгляда. Пальцы на их руках переплетаются, образуя замок. Аято чувствует, как Тома гладит его большой палец своим. Он просто не в силах не улыбаться такому проявлению нежности. И вновь с каждым движением господин заглатывает член глубже и глубже. Большая ладонь гладит напряженное бедро, пока хриплые стоны разносятся по пустому дому. В какой-то момент они становятся и вовсе беззвучными. — Остановись, — хрипло шепчет Тома, чувствуя приближение приятной судороги в ногах. Он выгибается, с силой сжимая чужую ладонь — его пробирает дрожь и на секунду он замирает со стоном, застрявшем в горле. Белая жидкость стекает по распухшим губам и щеке Аято. Он медленно стирает ее, не сводя взгляда с юноши, который сквозь полуопущенные веки смотрит на него. Его грудь медленно поднимается и опускается, в то время как полуоткрытый рот хватает воздух, словно исчезнувший из комнаты. Аято слизывает с пальцев белесую жидкость, не пытаясь сдержать улыбки. Он нависает над юношей. И без того хриплый шепот господина становится еще ниже: — Это мне хотелось попробовать больше всего. В ответ он получает тихий, сдавленный смех. Чужие дрожащие руки оказываются на его плечах и притягивают ближе. Пыл юноши хладеет, но оставляет после себя мягкое, греющее тепло. — И ради этого понадобилось затеять эту игру? — интересуется Тома, рассматривая румяное лицо Аято. — Я не знал, как к тебе подступиться. — Зато теперь вы точно знаете, как это можно сделать. Тома очерчивает кончиками пальцев контуры его лица, касается все еще грязной щеки и раскрасневшихся губ. Неспешно Тома целует его в губы, чувствуя горьковатый привкус собственного тела и ощущение вины за то, что не доставил удовольствие своему господину. Ему хочется сказать об этом, хоть как-то восполнить то, что обязан сделать в ответ, но Аято, водящий рукой по его боку, опережает юношу на долю мгновения: — Знаешь, мне хочется сделать это еще раз. — А это не по правилам нашей игры, — он говорит это с широкой улыбкой, — Нельзя просить добавки. — Даже если я победитель? — Даже так, господин, — на выдохе произносит Тома, вновь потянувшись за поцелуем. Проходит пара дней, полных плохо скрываемого смущения и постоянных взглядов, которые полны единственным желанием. И это изводит еще больше, заставляет думать только об единственном — глупой игре с интересным исходом, который определенно устроил их обоих. Тома с улыбкой смотрит на записку, заботливо подложенную между страниц книги, которую он никак не может дочитать. «Поиграем в «сябу-сябу» вдвоем?» Он надеется, что в этот раз ему удастся отыграться.