Абрис

      Александр Петрович — то есть, конечно, Саша — когда-то сказал своему милому другу, что пустого листа страшатся даже гении.       Он вообще много всего полезного и умного говорил всегда, ни на минуту не смыкая изнеженного пирожными и шампанским рта. Только сейчас почему-то упрямо, гордо молчал — и тем самым оставлял того ж друга покинутым, совершенно одиноким и жалким перед лицом страшной белоснежной напасти.       Костя умостился на стул, как залетная птичка на жердь. Под его ногами — клетчатый, тошнотворно-дорогой мраморный пол Ассамблейного зала, в его руках — лист бумаги, на манер бабочки кнопками пришпиленный к деревянной подложке. Бумага дорогая, рельефная, кажется, даже чём-то пропитанная, и наверняка приехавшая откуда-то из места с заковыристым названием… Бургундская? Впрочем, не время сейчас об этом думать, нет, точно не время… — Константин?        Ох. Петербург заговорил.       Уралов оторвал взгляд от бумаги, словно с болью рвало мышцы; и всё тело, не по возрасту разросшееся, а от того — неловкое и громоздкое, большое поселившийся в нем худенькой душонке, вдруг скрутило. Физически это можно было бы описать как резкий спазм живота; морально — как прилив свойственного русской душе благолепия и грубого трепета.       Петербург улыбнулся тонко, наученно, видимо, обрадовавшись, что ему уделяют взгляды, и приосанился, водрузив локоток на лакированный стол. — Ну как я? Хорошо сел? Красиво?       Костя сглотнул, сжав уголёк в руке. Красиво. До чего ж ему, жалкому, жаждалось хоть пешком, хоть верхом, хоть лëтом, а вернуться обратно к своему Екатерининскому заводику, к суровой, зычной, надсадно-таинственной красе горных цепей и медных руд, к их серому хмурому гулу, к унылому речетатива попа в соборе, к удушливому запаху ладана, к лаптям, к коромыслам, к саже на потолках угрюмых изб… Чтобы вот этой тонкокостной красы не видать. — Ага…       Взгляд с шахматной плитки поднялся выше, стыдливо зацепился за каблучки этих новомодных сапогов выше колена. Навороченные какие-то были; парча, сафьян, пряжки с настоящими камнями. Галифе эти его, камзол — чудо чудное, диво дивное, блузка шёлковая завилась бантом по шее, словно та ненастоящая, фарфоровая. На свою косоворотку Екатеринбург может разве что посмотреть да посмеяться уныло её протертым локтям. А Александр Петрович, как говорили тогда, никогда в свет дважды в одном камзоле не выходит.       Но, в конце концов, Костя — не столица, никогда не приходилось ему беседовать с чиновниками и гулять по Петергофу в окружении свиты такой величины, чтоб тянулась хвостом, заполняя каждый закоулочек сада. Почем ему знать, зачем это было нужно? Может, Стокгольм б испугался и не захотел снова драться? — Я говорю, Костя, — терпеливо начал Петербург, заметив замешательство друга, — рисовать начинай с общих контуров. Вот посмотри, как у меня голова к туловищу относится.       Костя посмотрел. Прелестно, честно сказать, Сашина голова относилась к Сашиному же туловищу. Кучерявая, в меру большая, нежная ещё по-юношески, примятая отороченной бахромой треуголкой. К этой голове хотелось приладить подзорную трубу и счастливую, мечтательную улыбку. Она, эта голова, вынужденная чересчур много думать про арифметику и флот, и чересчур мало — про Костю, крепилась к тонкому, стройному туловищу, на шею такой грации, каких Уралову в жизни видеть не приходилось. У людей, по крайней мере, и у тех, кто на них очень похож. — А-а… Ну, где-то раза в два-три… — Вот именно! — Петербург обрадовался и даже порывался, очаровательно и удивительно непосредственно подпрыгнув, развернуться к другу, но быстро опомнился и снова принял чинный, модельный вид. Костя уже, честно сказать, сто раз пожалел, что попросил его попозировать. Уж лучше бы Саша был собой, взаправдашним собой, с отзывчивым лицом и веселым взглядом, чем упорно разыгрывал из себя какого-то второго Москву. — Кхм! Мне наш портретист, немец, между прочим, говорит, что в туловище подростка уместится где-то две-две с половиной его головы. Вот, наметь.       Екатеринбург расслабился, вспомнив, как блаженно бывает сбросить с плеч груз коромысла или косы, и попытался несмело «наметить» это соотношение на бумаге. Чёрточка для линии головы, вторая, чтобы попытаться уловить какой-то невыносимо гордый разворот плечей, и ещё одна, чтобы сделать вид, что на ней закончился Сашин таз. Получилось, если не ругать себя, похоже, и Костя обрадовался.       Осмелел. Ещё раз посмотрел на Сашу, подумал, будто бы о чём-то привычном, мол, как славно у него очерчен бок, и практически бессознательно чиркнул так же угольком на бумажке. Потом резко обрезал второй бок, и тут уже следовала бы переходить к рукам.       Ах, Петербургу бы следовало не окном в Европу становиться, а деревенской бабкой-ведуньей, до того грамотно читал Костиным мысли. Костя сам и по-простому читать не мог, а тут такое: — А рука в спокойном состоянии до середины бёдра достаёт. Ой, а мы ж ноги не нарисовали, да?       Не нарисовали. Что там было рисовать, Господь Небесный? Это видеть надо. Длинные ноги, тонкие — не факт, что если их выводить, как приказывает очередной Романовский учитель, получится правдоподобно. Стандарты вроде тех, про какие Петербург взахлёб рассказывает, придумали для средних, простеньких людей. Александр Петрович простым не был, оттого и шли ему эти сапоги аляпистые, и брюки в них запиханные шли. На памяти Уралова не было такого платья, которое бы ему не шло.       Саша рассказывал ещё долго. Про три с лишком головы в ногах, про полторы в плечах, про устройство стопы — заалевшему Косте пришлось оправдываться духотой помещения, чтобы Саша не заставил его делать наброски с натуры. Ещё увлечённо трындел, как можно мерить расстояние на карандаш, которого он не нашёл и устроил по этому поводу гувернеру скандал. Романов последнее время, как Екатеринбург примечал себе, жадно откладывая мысли о своей столице в тёмный, потайной ящик, становился жутко склочным и жадным до внимания. То ли проступала яростная отцовская кровь, то ли, как обмолвился кому-то Михаил Юрьевич, «возраст такой, противный, как и всë это болото». Костя его сразу невзлюбил; зато Сашу рад был отчего-то терпеть со всей его едкой самодовольностью и надменностью.       По крайней мере, пока он вот так опирался на его плечи, подглядывая на рисунок. Косте тотчас стало стыдно его показывать: разве он, этот неловкий, робкий угольный отпечаток, заслуживал того, чтоб на него с вниманием и благодарностью, как на составленный советником документ, глядела столица Российской империи? Черт с ней, с этой неладное столицей — глядел Саша? Но Саша повернулся, улыбаясь вовсе не насмешливо, мазнув подбородком по краю Костиного уха, и его глаза, чудные, спокойные, улыбались тоже.       Он раскрыл губы, ухоженные, без следа трещин, и словно поцеловал Костю в лоб, как делали это сердобольные к дитю бабки в церкви: — Очень красиво, Константин. У тебя талант.       Петербург при этом крайне авторитетно покачал головой, и от мысли, что этим же кивком он одобрял маневры русского флота в Чесменской бухте и условия Кючук-Кайнарджи, немного мутилась голова. Саша казался очень взрослым, по сравнению с собой, слишком умным, и своего ума даже не до конца осознающим. И чего Москва только ворчит на него?.. Неужели он не видит того же, что видит Костя? — Да-да, очень красиво! — не унимался он, как заведенная ключом кукла-тарахтелка (у внука нынешней императрицы, Константина, такая была, и Романов не преминул её продемонстрировать другу). — Динамично, c'est vraiment réel! Над одеждой поработать, видишь, вот тут складка совсем не так шла… Но, mon ami, , я никогда таких успехов не делал! Ах! — Спасибо… мне приятно, — нашёлся он, когда Его Высочество утомленно прекратило тираду и стало любоваться молча, и зарделся томатом. — Но ты мне льстишь. В жизни, се вримо риэ, вы… ты красивее.       Екатеринбург не решался поднять после этих слов взгляд, по ощущениям, с пасхальную службу. А зря.       Его столица смотрела на него нежно-нежно, эта нежность Костю даже напугала в один момент — было в ней нечто печальное, извиняющееся. Петербург стянул с руки белую отороченную золотой вышивкой перчатку и положил её на стол. Ладонь, холодная, белокожая, тонкопальцая, всё же обожгла Косте макушку, когда прикоснулась.       Саша погладил его по голове, скрыв нежность в глазах за какой-то задумчивой пеленой. Уралов оцепенел, замер от фаланг пальцев до тока крови, похолодел, забоялся и вздохнуть, чтобы не спугнуть это прикосновение. А Петербург меж тем, оказавшись будто где-то не здесь, всё продолжал бесцельно касаться чужих волос, мешать пряди друг с другом в цветовом балагане, какой иногда бывает в горах на рассвете или перед закатом — Саша? — Ты так считаешь? — резко перебил он, не просыпаясь от своего транса, только окинув придирчивым взглядом свою руку.       Уралов понял, о чем речь. — К-конечно, — несколько озадаченно отозвался Костя. Несмотря на это, ему было трудно понять, отчего Романов вообще решил уточнять у него такие вещи.       Екатеринбургу казалось, Саша не имеет ни йоты обоснований сомневаться в своём великолепии — тем паче, когда весь мир радостно гудит ему об этом чередами триумфальных балов, салютов и военных побед. — Ох, — помрачнел Петербург, покачал головой, — ты такой хороший, дорогой. Жаль, не все такие.       Он отвернулся в окно — туда, где за тонким стеклом зеленел сад. Фигура его приобрела из чарующих оттенки скорее скорбные, убитые. — А кто?.. — не сумел оформить вопрос несколько растерянный Костя. Его сознание трудно переживало факт, будто к Саше кто-то (ну, кроме одного великовозрастного кретина, которого он, на Сашином месте, давно перестал бы воспринимать всерьёз) относится несправедливо. — Ваше Императорское Высочество! — начинающий зарождаться для ответа голос Петербурга прервал стук в дверь. — Вас требуют в кабинет!       Раздраженно поведя бровью, Романов откликнулся: — Обождите! Сейчас придëм!       И, дорожа каждой секунд, молниеносно упал вперёд, вплотную прижимаясь грудью к плечу друга. Пахнуло им: морем, влагой, сладостью. Костя не сразу понял, осознал, что произошло, узнал только близкое касание и чужое дыхание на щеке, да как колют кудри на висок. Секунда, две — как часть тела отрезали, Саши рядом нет, он отскочил куда-то, только сверкнул золотом манжет, схватив со стола треуголку. — Выхожу, месье! — каблук звонко ударился о пол, о чёрную его плитку, и лязгнули петли дверей. — Костя, как доделаешь рисунок, спустишься к ужину? Будет перепел!       Бах! — Не скучай! — Д-да, — выдохнул Екатеринбург уже в резное кружево двери, — обязательно…       И только по тому, как непримиримо горела алая щека, догадался, что уходя Саша поцеловал его.