Синяки цвета космоса

На самом деле, любить я не умею. Этот глагол действия мне, наверное, не подвластен в той форме, что трактует каждая религия — добровольная отдача и милосердие, которые проявляются в соблюдении божественных предписаний, заботе о других и стремлении к духовному совершенству. Безусловная, добрая, чистая, бескорыстная и мудрая. Я же как капризный ребенок: всё на эмоциях и с неистовым порывом, будто есть у жизни черновик. Хотя и жить в абсолютном одиночестве, как отшельник, сколько бы я ни кричал, что смогу, для меня тоже не очень-то и комфортно. Кажется, я слишком сильно привык к бездарям вокруг, к Смитам, ко всем, на фоне которых ощущаю себя гением и где считают Санчеза всемогущим созданием. Ощущал. Мне не хватает одних восхищенных ореховых глаз. Их давно я не видел. Ни одна фотография не может передать это детское восхищение. И как обычно, во всем виноват лишь я. Давно не могу найти в себе то самое чувство привязанности, преданности и безмолвного взаимопонимания, которые нужны для формирования адекватных отношений, и, честно говоря, я не думаю, что мне вообще есть место в этом мире. В этой версии Вселенной я просто есть, играю в поддавки с судьбой и даже не понимаю зачем. Из мелких радостей осталось только портить всем в доме настроение. Но разве этого достаточно? Видимо, для суточной «дозы» — да. Я, мягко говоря, с детства не социализирован, в подтверждение этому выступают такие факты, что я абсолютно не понимаю эмоций людей и прочих (то есть интуитивно). Я знаю их на уровне психологии и психиатрии, по учебникам и книжкам, но сама эмпатия мне не свойственна. Запросто могу сказать что-то из ряда вон выходящее в обществе, ляпнуть правду и даже не понять, что это кого-либо заденет. Порой не приходит в голову проявлять активность в диалогах, зачастую из-за незнания о чём вообще говорить! Ну, и в завершение — само не желание заводить новых знакомых. И ни одна галактика пока не удовлетворяет моему «менталитету». Я — человек, которого заделали в пятидесятые из-за страха одиночества и отсутствия денег в старости, буквально, я ни для чего другого не годился по их мнению. Наверное, это положение дел и толкнуло одинокого ребенка в науку. То ли доказать себе, что может больше, то ли ради разрыва этого порочного шаблона. Но Бэт выросла другой. И слава науке (не богу же, как говорится). Пусть я, как и мои родители, полностью облажался в педагогике, каким-то волшебным образом моя девочка смогла создать устойчивую ячейку общества. Даже с учетом моих бесконечных доёбов в их сторону и попрекания примитивностью, я горжусь, что жизнь вывела их на «другую дорожку». Что Морти, да и Саммер, растут в более приличных и здоровых условиях, нежели я. У них есть все: горячая еда, чистая постель, спокойная атмосфера для учебы, гаджеты, свои деньги и тому подобное. Морти… Благополучие в доме, к сожалению, не успело стать для него нормой, ведь появился я. Сначала его совратил, затем превратил жизнь Морти в ад. Мне трудно ненавидеть себя за это. Впервые я почувствовал тяжесть нашего положения, когда он перестал ждать меня с путешествий. Раньше он охотно встречал меня в коридоре или гараже, обнимал, болтал без умолку. А теперь каждый раз гробовая тишина. Лишь механические часы щелкают, воображая себя метрономом. Я захожу и пустота. Он у себя, молча, как мышка, сидит с телефоном или книжкой. Больше не ругается на меня. Ничего не спрашивает. Не беспокоится. Мы как-будто разучились быть рядом. Я злился от этого, срывался на нем. Я думал, что наше общение сохранится, если я не буду жестить с рукоприкладством. Но по капле ежедневно понимал, он охладевает. Или встретил кого-то еще. А потом как-то ночью я проснулся, а он сидит в темноте на кухне, греет руки о чашку чая и тихо плачет, совсем бесслышно. Я понял, не от обиды. От усталости. Он давился слезами от щемящего сердце одиночества рядом со мной и я не знал, как вернуть хоть каплю. Я начал с малого. Стал чаще воровать его с собой. Утаскивал во все возможные авантюры и войны. Приносил трофеи, писал смс в течение дня и, заодно, слегка контролировал. Впервые за долгое время перестал воспринимать его как привычное. Даже совсем нежный секс был между нами несколько раз. Боги, как же этого не хватало. Он оживал медленно, как мне казалось, если вообще оживал. Сначала сдержанно мне улыбался. Потом обнял за плечо, как раньше, крепко, даже сам поцеловал. Тогда вдруг я понял: он всё ещё мой, просто слишком долго чувствовал себя чужим. Но переборщить с добротой было нельзя, и отступать от моего метода тоже. А после близости мне снились долгие кошмары. Бесконечно меняющиеся чувства и силуэты. Но в целом ничего конкретного и связного. Безразличие, не ясно от кого исходящее, от меня или по отношению ко мне. Все сопровождалось холодными брызгами воды на голой коже, бледный силуэт Луны в дали, желание до конца не раскрывать свои замыслы и не поддаваться на провокации. Быстро летящие кадры фильмов о преступлениях, вокруг крутились цитаты Харуки Мураками, запах горького миндаля, промозглое утро ноября, и по ощущениям я стараюсь избегать повседневной суеты. Раздражимость, воспоминание, как делаю больно отказом. Часами вдумчиво хмурюсь. Следующей ночью приснилось то, что назову «Ложь». Сигаретная вонь с одежды, Морти прячет нос от холода. Мои многолетние уколы вины, красное вино, ухожу от ответственности. Порой забываю отвечать ему на сообщения, бутылки дешевого алкоголя, пыль книжных полок гаража. Коричные булочки, которыми пахнет кожа мелкого, ветряные астры из сада моей матери. С трудом признаю зависть, обдумываю, как в детстве, шутки. Лгу ради безопасности, белый халат с грязными пятнами. Я даже мысленно начал собирать коллекцию моих бредовых галлюцинаций мозга. Через неделю было «Безрассудство». Словно впервые нет страха проявлять инициативу и редко слушаю интуицию, действую с энтузиазмом. Сооружения из мокрого песка на пляже, невнимательность к деталям, невкусный имбирный напиток. Часами мотаю локоны Морти на пальце. Плюю на деловые соглашения, мягкие тона комнат в доме, динамичный образ жизни, без передышки по галактике. Говорю быстрее мыслей. Шепчемся на задних сидениях тарелки и задыхаюсь от духоты. Мое последнее задание вытаскивает из меня силы быстрее, чем обычно. Я вновь задремал, облокотившись на камень пещеры, и появились еще… Это были сны, снова вызывающие дискомфорт. Рассуждать об их значении можно, но не думаю, что это приведет как какому-либо логическому выводу, кроме «заёбанность». Бесконечно потираю холодные руки. Испытываю джетлаг, впервые за многие годы. Вкус чересчур приторных булочек без чая, совсем. Желание скорее увидеть старого друга, большой размер пиджака, как у отца. Ранние полупустые завтраки, бесконечное обдумывание последствий действий, любимые карточки с машинками. Куча бессвязных образов калейдоскопом метаморфировали, то позволяя себя рассмотреть, то ускользая тут же. Что-то и вправду бывало в моей жизни, чего-то же никогда я не видел. Прежде, чем мой компаньон меня толкнул, причудился сон, подаривший мне золотистые солнечные пятна, то, как я рассказывал мечты Дайен, как она слизывала шоколадную пасту с ложки, легкий аромат геля для душа и йогурт с кусочками фруктов. Звук из телевизора, вещающий рецепты. Застрявшая в голове песня из 80х, записки с чувствами в блокноте. ⚜️ ⚜️ ⚜️ Все три светила зашли за горизонт, как по расписанию. А может и по расписанию, я не изучал. Одно за другим, полностью погрузив местность в оглушающую тишину. — Так! Предлагаю проверить теорию номер один. Опять, ха-ха, вернемся в корабль, взлетим, осмотрим все солнца. В том, что существуют еще и пещерные буньипы — я не сомневаюсь, и лезть к ним напрямую не считаю необходимым. Возьмем пробу с каждой звезды. Затем проверим теорию номер два. Найдем около поселений вашу Аливию. — Растение Азариса. — Меня аккуратно поправили. Вупль все еще опасался, не зная, чего можно ожидать. Верно делал. Часто я слышал в свой адрес фразеологизм «как черт из табакерки». — Да, оно самое, его найдем и, выбрав с высоты полета хорошую трещину, находящуюся на удалении от этих тварей, опробуем прозрачную дурь! — Я рассмеялся, радостно предвкушая несколько забытое чувство кайфа. — Обдолбаемся и возьмем на пробу ядро, если вообще найдем его в этом состоянии. На этом закончим и вернемся уже в нашу с вами часть галактики. Согласны? — С моей стороны это больше риторический вопрос. Но Вупль все равно согласен. По его мимике не сложно было догадаться, что он не в восторге от происходящего. Хотя на его настроение и мнение мне было в принципе плевать. Так мы и поступили, добрались бы обратно до тарелки без особого труда, если бы мой спутник не запутался в плюще и не провалился раза два в болотную жижу. Мой же корабль аборигены потрепали значительно, даже режим самозащиты не сработал на все сто. Стекло растрескалось в паутинку, капот и двери были сильно помяты, пара частей вырвана с концами, а вся машина была завалена кучей веток. Как же мелочно, тупо и по-дикарски. Никакой радости от такой партизанщины. Зато подобное зрелище взволновало Хаффлшмафа, он принялся причитать, что это очень плохой знак, что надеется, это не скажется на полете и прочий бред. Несмотря на его опасения, взлетели мы как и ни бывало деформаций и по плану взяли пробу плазмы трех солнц. Четвертое, легендарное, замечено не было. Легкое разочарование шло шлейфом от писателя. Видимо, столь романтичная теория ему пришлась по вкусу. Утреннее землетрясение сильно сказалось на состоянии этой маленькой планеты. Со стороны космоса это было особенно заметно. Изменение ландшафта было здесь привычным делом, скорее всего. Много трупов буньипов, придавленных упавшими деревьями, обвалившимися пещерами и провалившихся в разломы, были разбросаны по поверхности. Припавший к окну, как некогда Морти, Хаффлшмаф наблюдал с высоты за планетой Хотцы. — Вот! Туда! Туда, скорее. Там и разлом, и растет Азарис! Да, мы нашли это место! Ура! Надеюсь, рядом поселений не будет! — Запрыгал он на сидении, тыча пальцем на границу рассвета. Выплывать на светлую часть было бы опрометчиво, не зря же мы выжидали ночь. Поэтому приземлившись примерно за три часа до касания солнца, вблизи указанного коллегой места, мы еще раз обсудили план и выдвинулись. Тонкий ствол куста, казалось, вот-вот разломится под тяжестью крупных, сочных и прозрачных плодов, напоминающих яблоко. Мягкое свечение придавало моменту сокровенности. — Как думаешь, какое оно на вкус? — Почему-то особого «аппетита» у меня не было. Да, красиво, однако от былого предвкушения не осталось и следа. — Не знаю, если честно, бабушка об этом не упоминала ни разу. Может сладкое? — Зря я понадеялся, что у синего существа могут быть еще припрятаны факты, не попавшие в его книжку. — Ты бесполезен… — Не по-злому выдохнул я. — Да, мне часто это говорят. — Мы стояли, не решаясь. Нет, я не боялся, что не переживу наркотического трипа. Внутри жалобно свербило напоминание, что права на ошибку у меня нет, как в прочем и времени. — Сделаем это вместе? — Валяй. Почему-то вспомнилась Саммер. Совсем не к месту и не к сюжету. Она-то не раздумывая давно уже вкусила бы плод, будь она здесь. В ней одной читалась моя порода. Приятно осознавать, что мой характер и ум не канет в лету, если я умру. Или «когда»? Не важно. Удивительным образом мои внуки смогли вобрать в себя все лучшее, что имелось у миллионов их предков. Они, наверное, логически завершенные идеальные версии огромного количества Homo sapiens, что влюблялись и проживали свои жизни до. Саммер. По-своему умная, красивая, уверенная в себе, хитрая, ловкая, лидер, имеющий колоссальную силу воли. Достойная мне замена. А Мортимер… он слишком покладистый, спокойный, чуткий, совестливый, терпеливый, отзывчивый и искренний. Ни в девчонке, ни в парне нет тех пороков и душевных изъянов, что в их родителях, бабушках, дедушках… Что-то я увлекся. — Знаешь, если что то пойдет не по плану, могу ли я тебя попросить… — Н-не! Нет-нет-нет, чувак, ты что! Мы вместе прилетели, вместе из этого дерьма и выберемся! Я тебя притащил, я и увезу! Не ссы! — Синий и усатый натянуто улыбнулся, частью своей души доверяя мне, а частью понимая, что эксперимент может стоить ему жизни. Я честно не знал, что будет дальше, но если для придания смелости необходимо будет ему соврать, то я готов. Я все же сорвал один плод, откусил и передал его Вуплю. Он взглянул на меня своими полностью черными глазами и тоже откусил. — Т-ты хороший человек, Ричард. Рик! Да, я помню, — неловко улыбнулся он. — Рик. Необычное, для нас, имя. — В моих краях оно у каждого второго. — Отшутился я. — Зато такого мозга, я готов поставить десять шварков, нет ни у кого на твоей планете! Да и я сам, таких умных и отважных личностей не встречал. — Что правда, то правда. — Не скрываю, что люблю слушать лестное в свой адрес, и даже не прочь еще подкинуть дров. — Что-то чувствуешь? Не успел я услышать ответ, как в моменте мир завертелся, будто от очередного землетряса и мы рухнули на задницы. Тело пронзила волна жара, а подушечки пальцев приятно покалывало. Хаффлшмаф, сумеречная природа, «яблоко» и всё вокруг померкло на глазах. Легкая дрожь пробила меня, инстинкт самосохранения постепенно замолкал. Не самый приятный эффект от «стафа», по моему опыту, но терпеть можно. Редкая трава на сырой земле приняла мою спину, руки и голову. Далеко на горизонте вот-вот первые кровавые лучи трех солнц рассекут густую тьму. Но этот миг никак не наступал, время — и так эфемерное — стало как будто бы еще более непредсказуемо. Каждая попытка моргнуть или сделать вдох давалась либо невероятным трудом, либо же так легко и быстро, что думал — взлечу. Хотелось бы взглянуть на Вупля, но, думаю, заторможенность ленивца позволила бы мне его увидеть только через час. Я принял решение полностью расслабиться и позволить всем органам чувств полностью воспринимать поступающие изнутри импульсы. Перед глазами встал нечеткий женский образ. Невысокая девушка, худенькой комплекции, фигура словно точеная, плавная, женственная и хрупкая. Аккуратно протянув к ней руку, я провел пальцами сквозь нее, а место касания медленно разлеталось как дым, завиваясь узорами. Силуэт становился четче, чем дольше я вглядывался, тем быстрее стали проявляться детали. Это была она, семнадцатилетняя, такая, какой я ее и запомнил навсегда. Холодный цвет кожи, обрамленный кое-где нежным румянцем: на мягких щеках, на тонкой шее, на острых плечиках, в углублении декольте. Зеленые глаза, что стали с возрастом темнее, болотистее и острее. Но не в ее семнадцать. Сейчас они были яркими, как свежая листва, смотрели с нежностью и восторгом. За него я готов был убить любого, лишь бы я был единственным, кто мог видеть. Именно благодаря этим глазам я впервые ощутил себя особенным. Носик, милый аккуратный носик, что постоянно утыкался в меня при поцелуях. Раньше это было непривычно и несколько мешало, но сейчас я был бы готов продать душу, чтобы он вновь каснулся моей кожи. Тонкая светлая бровь приподнялась в немом вопросе. Она всегда так делала, улыбаясь, когда ждала какого-либо ответа от меня. Но часто ответом была безжалостная ложь. Я врал, много врал, а она, не зависимо от того, верила мне или нет, всегда продолжала улыбаться и принимала мои слова. Ее губы, всегда полуоткрытые, сладкие, никогда не произносили ни слова лжи. Она чиста, она всегда несла истину, даже когда она была горька. Ей всегда хватало мужества признать ошибки, быть честной с собой и с людьми, и оставаться доброй даже в самое трудное время. А сейчас она светящимся ангелом приблизилась ко мне и впервые за сорок лет я смог взглянуть в ее лицо, без стыда, без злости, без отговорок. Она невинно глядела на меня, словно только что встретила меня, и не было тех кошмарных вместе прожитых дней, месяцев, лет, полных ругани, ссор, хлопаний дверьми, слез. Наша любовь всегда была выше всего этого, несмотря на то, что мы, как и все семейные пары, бесконечно выясняли отношения. Мы априори были уверены, что наш союз нерушим и нас ничто не разлучит. Но оказались неправы, я все провалил. — Дайен… — Неожиданно, даже для самого себя, произнес я ужасно трясущимся голосом. Подбородок предательски сжался, ком встал в горле. — Тшш, — она поднесла свою ладонь к моей щеке и приласкала. Я не смог сдержаться и скупая слеза скользнула по щетинистой скуле. Мне было стыдно за свою слабость, но я не в силах что либо поделать. Она всегда видела меня настоящего, мои реальные чувства, никогда не получалось скрыть их от нее. Да и было без надобности. Она была и есть единственной моей слабостью. — Ч-что мне делать? Я, я не знаю! — Я обнял воздушную ладонь жены обеими руками. И похуй, что я не чувствую ничего, а это просто подобие дыма. — Я не уберег тебя! Я… просто тщетно пытался что-то предпринять! П-прости м-меня! — Я шептал это одними губами. Пересохшими, потрескавшимися губами. А она все так же глядела на меня, мило улыбаясь. Я становился ручным котенком в ее руках. — А-а, а сейчас… Откуда я мог знать! — За одной слезой последовала другая и я планомерно срывался в легкую истерику, рыча от безнадеги. А Дайен все молчала. — М-морти, я без понятия, что же мне делать? Я бы продал душу, все, что от нее осталось! Но ничего не работает! Всего оказывается мало! Неделя, каждая как последняя! Я уже провинился перед тобой, я уничтожил себя за это, я не переживу, если это случится вновь. Если я не уберегу и его, я даже в ад не попаду. Даже твой бог, в которого ты веришь, отвернется от меня. Дайен, скажи хоть слово! Я в растерянности, я такой в жалкий и бесполезный! Ему хуже, а мои руки уже не поднимаются. Мне проще убить себя, чем видеть это происходящее каждый день! Родная моя, скажи… Я огладил ее фантомные блондинистые волосы. Такие же длинные, как были в школе. Она — моя последняя надежда найти веру в глубине души. Но жена молчала. — Пойдем, — жестом указала она, плавно отняла свои руки и направилась к дальней части поляны. — У-умоляю, — Меня ужасно бесил собственный просящий тон. Но иначе я не мог. С ней говорил не я, а моя душа, а она не прекращала сочиться слезами. Ебаные яблоки с ебаной планеты. Я боролся между желанием к хуям уничтожить эти плоды вместе со своей слабостью, и желанием забрать все разом, спрятав ото всех, чтоб иметь возможность видеть в этом триповом приходе дорогую женщину, когда пожелаю. Я шел за ней и боялся, что она испарится в любую секунду. Мы подошли к земной трещине, к крутому обрыву, и она указала мне на взявшуюся хрен пойми откуда лестницу, ведущую вниз. Узкая винтовая лестница из чего-то, напоминающего известняк, спускалась словно на километры вниз. Конца я не видел, то ли от тумана, стелющегося по разлому, то ли от состояния «не стояния». — А это п-поможет? — Она кивнула. — А тебе? Тебе поможет? Милая, давай пойдем вместе, я тебя умоляю! Дайен, возьми мою руку! — Я попытался схватить ее за запястье, но оно растаяло в миг. — Дорогая, прошу! Давай спустимся туда вдвоём, давай найдем эту дрянь и, я клянусь, я сделаю что угодно и ты вернешься целой и невредимой! Я буду делать все, что попросишь, я буду валяться у тебя в ногах! Милая, тебя так все ждут! Я тебя ждал … Разумеется, я позабыл, что все это чертовы галлюцинации, поэтому сердце рвалось у меня на куски по-настоящему. Мне было так же больно, как когда я узнал, что она пропала. Так же хотелось умереть, как когда хоронили пустой гроб. Было так же хуево, как от осознания, что она точно не согласится и оставит меня вновь одного. Но она, к моему животному страху, покачала отрицательно головой и начала таять на глазах, как апрельский снег. Вначале ноги, затем тело, руки. Дольше всего я смотрел в ее лицо, оно ищезло последним, забрав навсегда то, что я еле-еле различал в Бэт. Голос, я так и не услышал ее голос. Конечно! Мне не могло так повезти. Консервная банка, на которой я облетел весь мир, никогда не сможет синтезировать то, как звучал смех Дайен, вибрирующий в ее груди. А в моем сознании, где в целом-то и происходит сие чудо, не сохранилось ни одного достоверного воспоминания о ней, о том, как она произносит «Ричард», как она хихикает, как плачет или стонет. Ни-че-го. Я не мог смириться, что это все неправда. Вот же она — еле заметная, снова уносимая ветром прочь в «никуда». — Нет! — Заорал я бешено. — Нет! Нет! Вернись, блять! Нет! — Я рычал, рвал землю, продолжал истошно кричать на пустоту. — Сучьи буньипы! Дайен! — От безысходных криков сорвал голос, но все равно продолжал сипеть, то умоляя, то проклиная ее. Вокруг воцарилась тишина. Сколько я валялся на сыром грунте, не думал даже. Про моего трусливого коллегу вспомнить как-то тоже не довелось. В груди осталось словно поле выжженное. Заставить себя сдвинуться с точки, сесть или подняться, смысла я не видел. Почему бы не остаться здесь навсегда, там, где в последний раз видел свой смысл жизни, который вовремя не оценил. Удобно улечься, запустить пальцы в тонкую инопланетную траву, закрыть глаза и уснуть навсегда, пока жуки медленно не съедят мою оболочку. Я бы еще выпил напоследок. И, вот как сейчас бы, лежал, пока все три солнца не погаснут. — Р-рик? — Прикатилось с легким ветром к уху. Показалось. Небо, как я и предсказывал ранее, разделилось на кучу сегментов, что переливались с черного звездного в фиолетовый, кровавый и где-то еле золотой. Некрасиво. Не впечатляет. Не это бы я хотел увидеть последним. — Рик! — повернул голову в другую сторону, звук уже четче, но я все еще не знал откуда он. — Т-ты вернулась? — Я вскочил на ноги, словно секунду назад не бывало смертельной апатии, и стал искать глазами, ожидая, что Дайен вернулась. — Рик! Пожалуйста! Мне страшно! — Звук шел из трещины, снизу. Все еще глухой, но уже различимый. — Морти? — Я бросился к краю откоса, стараясь разглядеть хоть что-то внизу. Клубы исходящего снизу пара мешали увидеть что-либо дальше пары метров. Придется спускаться. — Морти, какого черта ты там делаешь?! Поднимайся, живо! — Не могу, Рик, помоги! — Жалобно протянул голос. — Чертов Смит! — Выругался я и принялся сбегать вниз по лестнице, стараясь не упасть, споткнувшись. Известковые ступени сильно крошились под моим весом. Никаких поручней, опор и тд конечно же не присутствовало. Я сомневаюсь, что лестница и вправду существовала. Но, все же впопыхах запнувшись, я покатился кубарем вниз. Мое тело сегодня мне не помощник. Пара здесь было не меньше, а пиздюка нигде не было. Что за игры он мне устроил? Только ручей из расплавленной магмы змейкой резво бежал вдоль ущелья. Не долго думая, достаю из закромов необходимое и беру оттуда пробу в колбу. Жидкий силикатный расплав минеральной массы наполнил пробирку, подчиняясь своему заточению. Ну вот и всё. Осталось забрать Морти, Вупля и валить отсюда. Я активировал в запястье сканер местности на наличие живых организмов. Размеренный звук через пару секунд сменился писком, реагируя, видимо, на лаву. Удивительно, но не то. Я позвал пиздюка, ответа нет. Как же сильно на меня подействовал Азарис, что я с трудом различаю реальность с видениями. Прибор вновь запищал, причем пуще прежнего. Неужели их много? Сколько? Скалистая поверхность, великолепно передающая вибрации, — правильно — задрожала, а не так далеко от меня возникли местные твари, оказывается, сидевшие в засаде. Что-что, а тупой целеустремленности и нахальности им не занимать. Мне порядком поднадоели и вымотали их однотипные шаблоны поведения. Настроение больше не располагало к экологическому альтруизму, и я достал из халата свои разработки. Не мудрено, что через пару секунд, под истошные животные крики, их тела разлетелись на бесконечное множество кусочков, не оставляя от этих херовых воинов и следа. А я, вновь включив вездеходные ботинки, принялся корабкаться вверх. На поверхности все осталось прежним, лишь утренний золотой свет заливал поляну. Я направился к тарелке, сгрузил добытые образцы и вколол себе одну из восстанавливающих сывороток. Надеюсь, хоть это немного уровень вещества снизит в крови, облегчая мне жизнь. Я взял еще одну дозу и со шприцом направился к Хаффшлмафу. Он бездвижно лежал лицом вниз, я позвал его. Ответа не последовало. Два пальца ощупывают пульс. Тишина. Рывком разворачиваю его, бью по щекам, решаю делать непрямой массаж сердца. Раскрываю его веки — глаза закатились, зрачки не реагируют. Поздно. Бедолага помер, не выдержал. Что же он такого мог увидеть, что его сердце не выдержало, разорвалось, так и не дав прийти в себя? Чаша моего терпения была настолько переполнена, что сил на контроль и самоуспокоение не осталось. — Ай, нахуй это все! Я загрузил покойного назад, сел за штурвал. Пальцы бешено заплясали по панели управления, нажимая на все необходимые кнопки. Тарелка с ревом взмыла. — Не родилось еще то, что будет диктовать мне так нагло условия! Какого черта, я тут в игры играю что ли? Хрена с два! За минуту я выжал все ядро до последней капли и заполнил все возможное пространство для хранения нужной мне лавой, а за последующие две — расхуярил всю мерзкую болотную планетку к их ебаным сказочным богам. Не менее мерзкая улыбка скакала на моих губах. Я снова сделал это, выместил всю свою боль и злость. Я уничтожил целый мир, стер его в прах. Тысячи особей всех возрастов. Грязных, деградировавших и примитивных. И мне не было жаль. Попав под горячую руку измотанного виной старого алкаша-гения, не могло сложиться у них иначе. Оставалось лишь одна проблема, точнее задачка. Как с подобной массой совершить пространственный скачок домой?