Love Carved in Stone

      Пламя одинокой свечи трепетало на сквозняке. Его подрагивающий от испуга свет бессилен был озарить комнату и лишь наполнял её запахом плавящегося воска и дёрганными тенями. Они плясали на корешках книг, теснившихся на полках выставленных вдоль стен шкафов, и колыхались в воздухе подобно волнам штормового моря. Из-за этого рассмотреть что-либо как следует не представлялось возможным. Большая часть деталей интерьера лишь смутно прорисовывалась в полутьме, порождая неясное чувство тревоги. И только массивный письменный стол, на котором и стояла свеча, оставался единственным освещённым местом в комнате.       Отблеск огня играл на его отполированной до зеркального блеска поверхности. Свеча плавилась под воздействием жара и воск, окутывавший зажжённый фитилёк, сползал вниз, застывая аморфными потеками, уродовавшими дорогую коллекционную древесину. Произведение искусства погибало буквально на глазах, но сидевшему в кресле мужчине не было до этого вообще никакого дела.       Он застыл в напряжённой позе, устремив немигающий взгляд в пламя свечи, и не реагируя ни на что вокруг. Его бледное и как будто бы посеревшее лицо походило на застывшую маску, совершенно точно принадлежавшую смертельно-больному. Землистый оттенок кожи свидетельствовал о том, что её владельцу уже недолго осталось, а залёгшие под глазами тени и покрасневшие веки только лишний раз подтверждали неутешительный диагноз. Однако, несмотря на весьма плачевное физическое состояние, хозяин кабинета каким-то образом умудрялся сохранять аристократическую красоту и даже сейчас выглядел достаточно привлекательным.       Широкие, даже в ссутуленном состоянии плечи, подкачанный торс, проступавший через простую бежевую футболку, худое удлинённое лицо с выступающими из-за общего истощения скулами, стильная зафиксированная гелем причёска, и умные серые глаза, выглядевшие сейчас какими-то, припорошенными пылью, что-ли. Мужчина знал, что заканчивает свой земной путь, и тем не менее в его взгляде не было страха. Напротив, он казался быть может даже слишком спокойным. Мёртвая неподвижность его осунувшегося, но всё равно красивого лица в сочетании с мелькавшими по нему тенями, сделало сидящего похожим на изваяние.       В какой-то момент он словно очнулся и, преодолевая слабость, потянулся к чему-то спрятанному в ящике стола. Ему было тяжело. Каждое движение давалось с трудом, как будто нечто невидимое сковывало его по рукам и ногам. Мужчине приходилось преодолевать сопротивление собственного тела, казавшегося таким костным и неподатливым, словно его мышцы уже начали коченеть. И всё же умирающий пересилил тяготы своего состояния. Достав из ящика портативную камеру он установил её так, чтобы пламя не засвечивало направленный на него объектив. Подумал немного, собираясь с мыслями, после чего нажал кнопку «запись».       Его взгляд устремился в направленную на него камеру, но найдя в нем отражение огня, вновь переместился к свече. Её трепет завораживал сидящего и ему потребовалось не меньше полдюжины секунд, чтобы преодолеть её гипноз и всё-таки начать говорить.       — Свеча... – хрипло произнёс мужчина, закашлявшись. – ...разве можно представить себе более наглядный образ жизни и смерти? Краткость её существования словно навевает мысли о мимолетности человеческой жизни, которую так легко погасить...       Пытаясь придать своим словам больше наглядности, мужчина потянулся погасить свечу дыханием, но в последний момент приступ кашля скрутил его пополам. Он захлёбывался, исторгая из себя воздух вместе с пылью, которой не могло, не должно было быть в лёгких. Приступ был долгим, и мужчина остановился лишь полностью исчерпав силы. Некоторое время после этого в комнате были слышны лишь судорожные, свистящие хрипы, колебавшие огонёк свечи. И это был своего рода символ жизненного дыхания.       Немного придя в себя он продолжил, более не предпринимая попыток продемонстрировать свои слова. Времени осталось мало, его жизнь заканчивалась и он должен был успеть сделать что собирался. Рассказать о своей жизни. Исповедаться перед тем, как...       — Но даже если ты не горишь, а тихо тлеешь под стеклянным колпаком, защищенный от ветров этой жизни, время отмеренное тебе всё равно однажды закончится. Ибо сколь бы длинным ни был отмеренный нам фитиль жизни он всё равно, раньше или позже истлеет. Наверное поэтому догоревшая дотла свеча напоминает нам о бренности земного существования, – обдумав всё сказанное, человек с трудом понял указательный палец к задрапированному тенями потолку, как бы подчёркивая важность следующей мысли.       — Однако не стоит забывать и о том, что символика свечи многозначна. Она олицетворяет собой не только жизнь, но ещё и познание – свет, не дающий нам заплутать во тьме страхов и суеверий. Ибо идущие впереди оставляют зажженные огоньки тем, кто идет следом. Но если пламя это знание, то свеча это человек, несущий его подобно Прометею, некогда подарившему людям огонь.       Мужчина вздохнул, недовольно нахмурившись. Получилось излишне сумбурно, но сил перезаписывать у него уже не осталось.       — Я как эта свеча. Когда она догорит я исчезну, но перед этим я хочу пролить свет на обстоятельства, которые привели меня к этому. Раскрыть правду... – мужчина снова закашлялся, но в этот раз смог остановиться. Сдержать рвущий грудь спазм. – Ведь человек может быть счастлив, только когда с его глаз спадет пелена, мешающая видеть истинный свет, а сердце освобождается от пут суеверий и предрассудков. Поэтому я поведаю миру об ангелах. Нет, не о тех, которым молятся в церкви, а о настоящих ангелах. Тех, что скрываются в тенях, избегая прямого взгляда в глаза и охотятся на людей, питаясь временем наших непрожитых жизней.       Забавно, но чем дольше я думаю об этом, тем более сильное недоумение испытываю. Я не могу понять, как человеческое воображение могло интерпретировать образ существа, являющегося воплощение страха, в качестве символа надежды и доброты? Неужели всё дело лишь холодной, мраморной красоте этих созданий, способной ввести в заблуждение любого, кто на них посмотрит? Или в древности люди всё-таки знали правду, но предпочли повернуться к ней спиной? Не удивлюсь, если так и есть. Многое из мирового фольклора есть лишь сильно преувеличенные рассказы о событиях, приключившихся в реальности. Особенно это касается ангелов. Вполне возможно, что наши далёкие предки называли их «справедливыми» и «добрыми» именно потому, что боялись. И по той же причине придавали им чарующий облик, прекрасно зная, что это не так. А затем к этому живо подключилась и религия, превратившая одиноких и молчаливых убийц в грозных, но справедливых посланцев Господа, вершащих волю Его. Так это или нет, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, но скажу одно, если бы люди сейчас открыли истинную природу ангелов, они бы не украшали церкви их статуями, а бежали бы прочь с воплями, едва заметив нечто отдалённо напоминающее человеческий силуэт с крыльями.       А впрочем, я забегаю вперёд. Итак, обо всём по порядку. Полагаю сначала, я должен представиться. Меня зовут Марк Морвиль, и мне повезло родиться в одной из богатых, аристократических семей Гэ́мпшира. С раннего детства я ни в чём не нуждался и жил в родовом доме, расположенном неподалёку от меловых холмов Са́ут-Да́унса. Он господствовал над просторной равниной, заросшей лиловым вереском. Время оставило многочисленные отметины на его выветрившихся и увитых плющом стенах, но его архитектура всё равно выглядела величественной. Оказавшись здесь нельзя было не залюбоваться его старинным фасадом и вздымавшейся над ним стрельчатой башенкой, и не оценить многоцветье витражных окон, разделённых столбиками и благородное изящество печных труб.       Место, в котором мне довелось вырасти,было особенным. В детстве я не осознавал его красоту в полной мере, но сейчас, по прошествии всех этих лет, я ясно вижу её. И понимаю, что именно оно, во многом сформировало моё восприятие и мировоззрение. Не в последнюю очередь потому, что именно здесь я и познакомился с ней – Плачущим Ангелом, что стала моей спутницей жизни.       Это случилось на старом фамильном кладбище, которое находилось в нескольких шагах от тылового фасада дома. Мне было восемь и я тайком улизнул из дому, чтобы побродить среди старых могил. Вечерело, солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, залив склон холма своим медно-огненным светом. Тени надгробных памятников, стоявших почти вплотную друг к другу, почернели и удлинились. Глядя на них, я представлял, что это и не тени вовсе, а призрачные руки бестелесных чудовищ, тянущиеся ко мне, чтобы схватить. От таких мыслей становилось страшно и, одновременно, весело из-за чего мой детский разум приходил в возбуждение.       Захваченный им я продолжал продвигаться вперёд, спускаясь вниз по склону холма. Туда, где находились самые старые могилы. Большинство из них были уже только запущенным и холмиками, но кое-где ещё можно было обнаружить замшелые каменные плиты – поваленные или наклонённые под разными углами. Одна-то из них и привлекла моё внимание, склонившейся на дней статуей ангела.       Это была женщина облачённая в длинный, струящийся хитон, складки которого были изваяны с невероятным, почти пугающим правдоподобием. Они словно растекались вокруг её ног, создавая впечатление, что это была настоящая ткань, окаменевшая в какой-то момент времени. То же самое можно было сказать и о самой женщине. Издали она выглядела как живая и если бы не пара крыльев за спиной, я бы подумал, что это какая-нибудь дальняя родственница. Безутешная вдова, рыдающая на могиле мужа. Одновременно с этим при взгляде на неё у меня возникло странное ощущение близости. Как будто мы уже давно знали друг друга.       Никогда прежде мне ещё не доводилось видеть чего-то, что завладело бы моими помыслами с такой силой. Словно заворожённый, я двинулся по направлению к статуе, при этом те сводя с неё глаз. Закат полыхал надо моей головой, заливая кладбище зловещим, багрово-рдяным светом. Его косые лучи высвечивали неровные ряда покосившиеся могилы, придавая им рельефную чёткость. Из-за этого пустынная местность вокруг меня расцветала какие-то новыми красками, доселе невиданными никем из живущих. Захватывающее дух зрелище, от которого быстро становилось не по себе. В любой другой вечер я убежал бы оттуда.       Но тогда образ плачущего ангела полностью завладел моим разумом, буквально подчинив меня себе. В желании рассмотреть статую я забыл о тревожном чувстве, готовом перерасти в страх, и всё-таки приблизился к ней. Облитая красным, закатным заревом словно кровью вблизи она оказалась даже ещё более прекрасной, чем издали. А степень детализации так и вовсе поражала воображение. Я смотрел на неё и видел не просто грубое подобие человеческого существа, а женщину, прильнувшую к каменную постаменту. Преклонив колени перед ним, она положила руки на платформу и уткнулась лицом в них, словно оплакивая умершего.       Статуя ангела казалась живой и настоящей. И сколько бы я не смотрел на неё меня не оставляло чувство, что сейчас она сдвинется с места. Что её плечи вздрогнут, сотрясаемые беззвучными рыданиями, а крылья – распахнуться за спиной, унося её ввысь. Туда, где заканчивало свой путь разбухшее от усталости солнце, похожее на жаркий, медно-красный диск. ну или персик.       Потрясённый своей находкой, я несколько раз обошёл её рассматривая со всех сторон. Не отдавая себе отчёта в этом, я подсознательно искал изъяны в этом произведении искусства. Искал что-то, что помогло бы разрушить иллюзию, околдовавшую мой разум. Однако их же их не было. Скульптура была идеальна и спереди, и с боков и со спины. Придраться было решительно не к чему, и единственное, что немного расстраивало меня, так это невозможность увидеть лицо женщины-ангела, закрытое от мира руками.       Почему-то я не сомневался, что оно окажется даже ещё более прекрасным, чем всё уже увиденное мной. Испытывая острую потребность убедиться в этом, я ещё раз обошёл могилу заглядывая то так, то этак. Но всё было бесполезно. Лицо статуи оставалось сокрытым. Охваченный острым чувством досады и разочарования, я на секунду отвёл взгляд, наблюдая как пробегавший между могилами ветер колышет высокие, увядающие травы. Отсветы небесного пожара придали им тяжёлый, тёмный цвет, как нельзя лучше сочетавшийся с атмосферой мрачного покоя, царившей на старом кладбище. Возможно я отвлёкся дольше, чем на одну секунду...       ...а когда повернулся статуя изменила своё положение! Только что она лежала на надгробии, а сейчас приподнялась, опираясь локтями о мраморную плиту. Вид у неё был такой, словно она собиралась молиться, однако ладони женщины-ангела были прижаты не друг к другу, а к её лицу, которая она по-прежнему скрывала от моего взора. Я застыл на месте, не в силах поверить в произошедшее. Статуя... двигалась. Это было невозможно, и тем не менее она двигалась. Понимание вызвало у меня острый испуг.       И сильнейшее любопытство. Ну серьёзно – какой ребёнок упустил бы возможность самостоятельно исследовать нечто столь удивительное? Успокаивая себя тем, что женщина-ангел не может оказаться злой, я осторожно приблизился, рассматривая её с нового ракурса. Теперь, когда она выпрямилась, я смог заметить и ещё одну странность – всё в этой части кладбища давно заросло и покрылось трещинами. Всё, кроме неё. Статуя, приковавшая к себе моё внимание, не пачкалась и не крошилась. На её гладкой, каменной поверхности не рос ни мох, ни лишайник. Она выглядела так, словно её установили только что, а не десятилетия назад.       Это заставило меня задуматься, видел ли я здесь эту статую раньше? Вроде бы нет, но с другой стороны я ни разу и не заходил так далеко вглубь кладбища. Издали же её легко было проглядеть. Я и сегодня вряд ли заметил бы её, если бы не колдовской закат не преобразил окружающий мир, позволив по-новому взглянуть на привычные вещи. Задавшись целью вспомнить – была ли она здесь раньше или всё-таки нет, я сосредоточился и закрыл глаза, пытаясь визуализировать в памяти более ранний образ погоста.       Из-за сильного волнения и не очень хорошей памяти, затея моя потерпела предсказуемый крах. А вот статуя – напротив, воспользовалась предоставленной ей возможностью и сдвинулась вновь. Открыв глаза я даже не сразу заметил это и лишь приглядевшись понял, что пальцы одной из прижатых к лицу ладоней разошлись в стороны, позволив мне увидеть глаз и часть лба.       В этот раз изумление было уже не столь сильным, но я всё равно часто-часто заморгал всё ещё не до конца веря в увиденное. Мои ресницы мелькали так быстро, что мир вокруг превратился в подобие слайд-шоу, в котором каждый кадр прерывается мгновением темноты. И за те доли секунды, что мои глаза оставались закрытыми, каменная скульптура успевала двигаться. Я видел, как она медленно убирает руки от своего лица, по дюйму открывая мне его. Затем она оперлась о гробовую плиту и встала, раскрыв крылья и разведя руки в стороны. Как будто приглашая последовать за ней в то таинственное место, из которого она пришла сюда.       Так я впервые увидел её целиком, освещённую охватившим вечернее небо пожаром. Невысокая, стройная и изящная, с виду она казалась хрупкой и физически слабой. Распахнутые за спиной крылья, на поверхности которых можно было рассмотреть рельеф каждого пёрышка, сглаживали это впечатление, но не полностью. Ангел всё равно выглядела утончённой и это проявлялось во всём – в хрупости запястий, длине пальцев и тонкости черт, точёное изящество которых навевало мысли об аристократизме. Длинные, чуть вьющиеся волосы были стянуты в небрежный пучок на затылке и убраны от лица тонким обручем. Словно у античной скульптуры.       Будучи ребёнком я, разумеется, не смог бы описать её так подробно. И если бы кто-нибудь в тот момент попросил бы меня об этом, то услышал бы в ответ что-нибудь вроде: «эта тётенька очень красивая». Однако даже мой детский разум смог уловить одну особенность – не смотря на очевидно-каменную природу, статуя казалась живой. Даже более живой, чем некоторые люди, принадлежавшие к британскому, аристократическому сословию. Её красота была холодной – да, и вызывала изумлённое восхищение своим безукоризненным совершенством, но при этом это не была красота «красота мраморного изваяния». Как раз наоборот – вместо того, чтобы казаться мне непроницаемой маской каменное лицо крылатой женщины, отражало полный спектр человеческих эмоций.       Впервые бросив взгляд на скульптуру, я использовал для её описания словосочетание «плачущий ангел», потому что увидел её приникшей к могиле в коленопреклонной позе. Однако теперь, когда она распрямилась и открыла своё лицо, мне стало ясно, что женщина не плакала. Она не выглядела грустной и, тем более, скорбящей. Напротив – была весела и, как мне показалось, игрива. Точно такое же ощущение исходит от кошек, когда они снисходят до того, чтобы уделить вам немного своего времени и подурачиться. Ангелу, судя по выражению её лица и улыбке, тронувшей уголки потрясающе чётких, тоже явно хотелось поиграть.       И когда я в очередной раз закрыл глаза она подтвердила это, моргнув правым веком. Статуя подмигнула мне. Охвативших меня чувств нельзя было описать словами. В самом приближенном понимании это была странная смесь ужаса, восторга и нездорового воодушевления. Переполненный ими я со всех ног кинулся обратно к дому, попеременно оглядываясь, чтобы проверить – не гонится ли она за мной? Но Ангел осталась на прежнем и просто смотрела мне вслед. Расправленные крылья и гордо вздёрнутый подбородок делали её осанку статной царственной. Впечатлённый этим, я обернулся ещё раз на выходе с кладбища, и увидел, что изваяние подняло руку, словно прощаясь со мной. На лице ангела застыла красивая улыбка, которая вопреки всякой логике успокоила меня.       Вернувшись, я переполошил родителей рассказом о движущейся статуе. Мне, конечно же никто не поверил, однако я был так настойчив и убедителен, что после ужина отец всё-так и сходил на кладбище, чтобы взглянуть на статую, которая вернулась в изначальное положение. Разумеется он ничего не заметил, списав происшествие на разыгравшееся детское воображение. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от человека, которые даже не верит в маленький народ фей, живя в сердце их древней прародины?       Мать отнеслась к моему рассказу чуть более серьёзно и запретила мне приходить на кладбище. Однако я не послушал её. Уже на следующий день, как только представилась возможность, я сразу побежал туда – убедиться, что всё увиденное не почудилось мне.       В тусклых сумерках пасмурного дня всё выглядело иначе, чем на закате. Древнее кладбище с ржавыми железными воротами и покосившимися, покрытыми мхом надгробиями больше не казалось мне зачарованным местом. Это был просто зелёный склон, усеянный могильными плитами. И женщина-ангел тоже казалась обычной. Как в первый раз она сидела на коленях перед памятником, уронив голову на скрещенные руки. Тонкие пальцы словно ласкали холодный мрамор, но тело выглядело неподвижным.       Немало разочарованный этим фактом я подошёл ближе. Постоял немного, ожидая какой-то реакции, и, не получив ничего, обошел несколько раз, надеясь застать её уже в другой позе. Напрасная надежда. Ангел сохраняла полную неподвижность. Не совсем понимая, как действовать дальше, я принялся пробовать наугад, перебирая все возможные варианты. Чего я только не делал, чтобы заставить её пошевелиться – я и ходил вокруг неё – по и против часовой стрелки, и просил её и даже пел ей, надеясь что музыка вдохнёт жизнь в статую. Будь у меня шаманский бубен, я бы наверняка бы и с ним сплясал, искренне надеясь на успех.       Но всё было тщетно. И лишь когда я догадался отвернуться и отвести взгляд, она посмотрела на меня и улыбнулась, положив подбородок на сплетённые пальцы рук, локти которых опять же поставила на надгробие. Она улыбалась мне! Дружелюбно посмеиваясь над моей несообразительностью. Проведя ещё несколько опытов, я быстро обнаружил, что ключ к оживлению женщины-ангела, является отсутствие прямого взгляда. Я не мог объяснить – как она двигалась, но чётко понимал, что она может это делать, только пока я не смотрел на неё. Стоило мне отвернуться или закрыть глаза, как положение её тела слегка менялось, а на красивом, каменном лице появлялась лёгкая улыбка. Но как только мой взгляд касался её, как она в тот же миг оказывалась поймана в камень. Принуждена застыть в той позе, в которой застал её взгляд. Как в «Истории Игрушек», которые двигались пока рядом никого нет.       Это работало не только со мной но и с любым другим человеком. Я проверил свою теорию на родителях, ворчливом садовнике и старой горничной. Результат всегда был одним и тем же. Всякий раз, когда когда кто-то смотрел на неё, Ангел оставалась неподвижной словно статуя. Однако стоило смотрящему отвернуться или даже моргнуть, как она мгновенно оживала, меняя положение тела или перемещалась с одного места на другое. За доли секунды. При этом всё происходило совершенно бесшумно. Лишь изредка мне удавалось услышать как хлопают её роскошные крылья и шелестят на ветру складки длинного белого одеяния.       И сколько бы я ни пытался, мне так ни разу и не удалось увидеть как именно Ангел двигается. Всё, чего я смог достичь – это уловить смутный проблеск чего-то на периферии зрения. При этом она всегда застывала, пойманное в камне как на фотоплёнке. Это казалось мне очень забавным. Ангелу, по всей видимости, тоже. Со временем я вообще перестал задумываться о природе происходящего и принял его как данность, наслаждаясь временем проведённым с крылатой подругой, за игрой в «следы феи»       Мои визиты на кладбище стали регулярными и родители не могли не заметить этого. Придя туда в очередной раз я обнаружил замóк на старых воротах, а сами они были перетянуты цепями для надёжности. Это удержало меня от проникновения. Меня, но не её. А потому когда я, расстроенный, пришёл в сад, то обнаружил своего Ангела на одной из клумб. Она утопала в окружающей зелени. Её крылья были сложены за спиной, а серые руки закрывали лицо, создавая иллюзию, что она плачет. Однако на самом деле она, конечно же, не делала этого. Я, к тому времени, знал свою ангельскую подругу достаточно хорошо, что понимать её настроение.       Так наши игры продолжились уже в саду и постепенно становились всё более разнообразными, выйдя за рамки игры в «Следы феи». Теперь, приходя к ней я неизменно рассказывал ей о своём дне, историях которые случились со мной в школе, делился планами или рассказывал придуманную по дороге домой историю, главными героями которой неизменно были мы двое. Не знаю, было ли это плодом моего воображения или нет,но во время наших встреч на её каменных губах всегда появлялась лёгкая улыбка.       В какой-то момент я так увлёкся, что вызвал у родителей определённые подозрения. Обеспокоенные тем, что я большую часть своего времени провожу в беседах со статуей, они попытались убрать её. Но безуспешно. Во первых статуя была слишком тяжёлой, чтобы её можно было переместить собственными силами. Попытка же вызвать грузчиков тоже не увенчалась успехом. То есть вынести её из сада они, конечно же, вынесли, вот только она снова оказалась на своём месте уже следующим утром. Отец был страшно зол. Он обвинил бригаду в попытке подшутить над ним и даже пригрозил иском. Ничего не понимающие рабочие вернулись и снова вывезли Ангела. С тем же успехом. В этот раз она вернулась уже ночью, словно насмехаясь над всеми попытками изгнать её.       Вызванный матерью священник тоже ничего не смог сделать. Только освятил сад и саму статую, прочитав над ней с десяток молитв. Без какого либо эффекта, естественно. Обладательница ангельских крыльев и бровью не повела. Напоследок святой отец высказал предположение, что эта статуя является моим ангелом-хранителем и её не стоит перемещать. Его слова немного успокоили родителей и после ещё нескольких неудачных попыток избавиться от своевольной скульптуры или хотя бы вернуть её на кладбище, где я повстречал её в первый раз, они сдались и позволили Ангелу остаться. Потому что это было лучше, чем продолжать пытаться.       Несмотря на то, что ангел никогда не причиняла вреда они всё равно, подсознательно чувствовали исходящую от неё опасность. Я бы, наверное, тоже мог её почувствовать, но я просто не хотел. Я запретил себе думать о том, что ангел может причинить мне вред, и в конце концов поверил, что она будет моим другом. Поверил так сильно, что смог заразить этой верой других. Родители видели, как их одинокий сын прикипел к статуе, и хотя поначалу это беспокоило их, со временем они поняли, что она была более живой, чем многие люди. Мать, например, довольно быстро начала замечать, что загадочная статуя немного меняет положение каждую ночь.       И ей это не нравилось. После ряда неудачных беременностей она подсознательно опасалась повторения трагедии, а потому пыталась оградить единственного сына от всего, что так или иначе было связано со смертью. Думая об этом сейчас, уже достигнув так называемого среднего возраста, я отчетливо понимаю, что не был таким уж хорошим ребёнком и часто её расстраивал. Своими побегами на кладбище, разговорами со статуей и рисунками ангелов в альбоме, я часто расстраивал излишне впечатлительную мать.       Хотелось бы мне сказать,что осознав всё это я извинился перед матерью за всё это, но увы. Судьба не дала мне такого шанса, слишком рано забрав их с отцом у меня. И хотя трагедия произошла многим позже описываемых событий, я к тому времени всё равно не достиг ещё того состояния ума, когда человек начинает понимать, что его родители были правы, в то время как он – ошибался.       Мужчина вздохнул, вспоминая обстоятельства аварии,забравшей жизни его родителей Не смотря на то, что прошло уже более десяти лет, эти воспоминания всё ещё причиняли ему боль. Возможно даже более сильную, чем стремительно разрушавшееся тело.       — С тех пор Ангел жила с ними. Она стала нашей фамильной тайной. Чуть ли ни членом семьи. Нет, ну а что такого? У кого-то есть дома с привидениями, кого-то утверждает, что в его жилах течёт кровь фэйри, а у нас была движущаяся статуя ангела. Мы никому не говорили о ней, но показывали всем гостям и тайно следили за их реакцией. Я приводил в сад своих школьных друзей и смотрел, как их глаза округляются от непонимания, вызванного изменившей положение скульптурой. Они много раз просили рассказать в чём секрет, но я лишь загадочно улыбался, не подтверждая, но и не опровергая их предположений. Это поднимало мой авторитет. Ведь в их глазах я становился человеком, сопричастным с чем то непознанным. Хранителем древней тайны рода Морвиль.       По правде сказать, мы много размышляли о природе ангела и выдвигали самые абсурдные теории ей происхождения. Джейк например, что она когда-то была девушкой, которую проклял злой колдун. За отказ ответить ему взаимностью он обрёк бедняжку становиться камнем всякий раз, когда на неё смотрит кто-нибудь, кроме него. Приговорённая к вечному одиночеству она была обречена оставаться такой, пока её не спасёт поцелуй истинной любви. Имея была интересной, но не объясняла наличия у статуи ангельских крыльев. Наверное поэтому ни один из нас не рискнул проверить её и поцеловать Ангела. Даже я ещё настолько не осмелел, чтобы решиться на подобное без её разрешения. Каменная или нет, но она оставалась девушкой, а девушек надо уважать.       Мой более религиозный друг Тайрон предположил, что она была кем-то вроде «серого ангела», которые не присоединились к мятежу Люцифера, но и Бога не поддержали. В отличие от своих падших сородичей, они избежали ссылки в Преисподнюю и были отправлены в этот мир и заключены в камень. Тайрон предполагал, что Бог мог превратить их в статуи, подобно тому, как сделал это с несчастной женой Лота, оглянувшейся на уничтожаемые Небесным Огнём нечестивые города – Содом и Гомору. Дурацкая теория.       Мне же больше нравились древние мифы, поэтому я в первую очередь вспомнил Пигмалиона и Галатею. Гениального скульптора, сумевшего как говорят, вдохнуть жизнь в собственное творение, а в последствии брошенном им. Мне нравилось думать, что Ангел точно так же была создана кем-то здесь, в старой доброй Англии, а потом сбежала от него, чтобы прийти ко мне. Я даже пытался найти информацию о безвестном творце – копался в семейном архиве, посещал библиотеку, но, разумеется, так ничего и не нашёл. История происхождения скульптуры оставалась загадкой, поведать которую могла только она сама. Однако она хранила молчание.       Почему? В то время я ещё не знал причины, но уже начинал подозревать. А от того желал её. Сам будучи одиноким я понимал, что Ангел тоже одинока. Иногда из-за этого её охватывали приступы печали. Несколько раз я успевал заметить, как её тонкие черты искажались, а лицо приобретало такое выражение, словно на нём отпечаталась вселенская грусть. В такие моменты я всегда старался подбодрить её. Повеселить хорошей шуткой, или вовлечь игру. Что угодно, только бы мой Ангел улыбалась, а не плакала.       Одно время я даже писал (а кто не пишет лет в двенадцать-четырнадцать?) рассказы о нас. В них всегда фигурировала старое кладбище, ставшее домом для одинокого существа, известного как Плачущий Ангел. Сделанная из камня, и всё же живая она почти всегда оказывалась прóклятой. Обречённой провести вечность в одиночестве без движения. А потом появлялся прекрасный принц, спасал её и они жили долго и счастливо. Детали менялись от раза к разу, а место действия могло быть перенесено во Францию или оформлено антураже средних веков, однако из прочтение всегда вызывало у Ангела тёплую, но немного снисходительную улыбку.       Мужчина снова закашлялся и в этот раз песок посыпался не только из его горла, но и с волос, которые теперь тоже приобрели нездоровый пепельный оттенок. Словно у старика. Двигаться становилось всё труднее. Его лицо и руки приобрели тяжёлый, серый оттенок. Марк медленно застывал, всё больше уподобляясь той статуе, о которой так пылко рассказывал. Плоть становилась камнем.       — На самом деле, в моём детстве было множество историй, связывавших меня с Ангелом. Но сейчас мне едва ли удастся вспомнить что-то конкретное. Всё застилает ощущение счастья, которое привносила она в мою жизнь. Напряги я свой каменеющий мозг, может и смог бы выудить из памяти пару-тройку интересных и весёлых историй, но я не стану. Потому что рассказать мне хочется не об этом, а о подарке, который она подарила мне на совершеннолетие. И который крупно изменил наши дальнейшие жизни.       По случаю моего вступления во взрослую жизнь родители устроили в особняке самую настоящую вечеринку. Не одну из тех разнузданных вакханалий, где алкоголь льётся рекой, а собравшие трахаются по углам и употребляют запрещённые препараты, а самый настоящий приём. С праздничными скатертями,коллекционной посудой и блюдами от лучших поваров. Среди гостей тоже были не только родственники, но и бизнес-партнёры отца, и представители многих аристократических семей, с которыми водили дружбу родители. Одним словом скука смертная. Однако я с детства привык к подобным мероприятиям, и воспринимал как необходимое зло.       Было уже далеко за полночь, как я поднялся к себе в комнату и обнаружил там Ангела Она стояла возле окна, освещённая проникавшим с улицы лунным светом и полу-скрытая развевавшими на ветру занавесками она была прекрасна. Даже прекраснее обычного, поскольку её образ заметно изменился. Волосы больше не были забраны незамысловатой причёской и даже стягивавший их обруч исчез, позволив завитым прядям спадать на плечи мягкими волнами. Прежде я видел их лишь в собранном состоянии, а потому удивился, обнаружив что они спускаются аж до поясницы! Складки её каменного платья развевались на лёгком ветру, тонкие руки были протянуты ко мне, а лик выражал нетерпение и... холодную страсть. Эмоция, несвойственная человеческим существам.       Взгляд пустых, каменных глаз, брошенный мне из-под длинных ресниц, вызывавших восхищение своей проработанностью, казался лукавым. Он заставил меня буквально замереть на месте от удивления, издав нервный смешок. Это была первая ночь, когда Ангел оставила своё место в саду и последовала за мной в дом, бесшумно проскользнув в комнату. Видимо – через открытое окно.       Можно было испугаться. А можно – принять объятья, в которые она хотела меня заключить. Я выбрал второе.Проведя с Ангелом бóльшую часть сознательной жизни я не боялся её А потому, стоило удивлению схлынуть, как я решительно решительно подошёл к ней, проскользнув мимо вытянутых рук,прижался к холодному каменному телу, прикоснувшись руками к каменным крыльям, росшим на её спине. Поверхность скульптуры была гладкой и твёрдой. Она блестела под лучами ночного солнца, окутанная дымкой белёсого света. Продолжая вглядываться в безжизненные глаза подруги я коротко прижался своими тёплыми живыми губами к её резным каменным устам, в тайне надеясь что поцелуй снимет проклятье и Ангел оживёт, обретя плоть. Ничего я не желал сильнее, чем этого.       Но этого, естественно, не случилось. Статуя осталась статуей. Холодной и безжизненной. Так... разочаровывающе. Не то, чтобы я надеялся на другой исход но... в день рождения все мы немного верим в чудо. Хотя бы капельку. Отступив на шаг, я подумал, что может быть было бы веселее, если бы мои глаза были закрыты и крепко зажмурился. Во всех остальных ситуациях это срабатывало.       В тот же миг Ангел издала шорох, в котором я безошибочно узнал взмах огромных крыльев. Потрясённо открыв глаза, я увидел что статуя буквально раскрылась мне навстречу. Её крылья распахнулись на максимальную ширину, а руки были распахнуты для объятий. И несмотря на отсутствие радужной оболочки и зрачка, придающих взгляду человеческое выражение, её эмоции в тот момент были более, чем очевидны. Ангел как бы говорила: «Приди в мои объятья и поцелуй меня. На этот раз уже по-настоящему».       Поняв, что именно должен сделать, я снова потянулся к ней, чтобы поцеловать. Только на этот раз, я делал то медленно, словно она была живой девушкой, а не резным каменным изваянием. В тот миг, когда мои губы приблизились к её губам, веки инстинктивно закрылись. И в этот раз, вместо холодного мрамора меня встретила живая и мягкая плоть. То, чего я пожелал, всё-таки сбылось.       Я чуть было не отпрянул от удивления, но прежде, чем успел это осознать, тонкие женские руки нежно обвили меня, не дав ускользнуть. Я оказался прижат телу живой женщины, и это было прекрасно. Её губы двигались в такт моим губам, отвечая на поцелуй и углубляя его, задействуя язык, существование которого едва ли можно было заподозрить у статуи Плачущего Ангела.       «Нет. Не у статуи», – неожиданно отчётливой ясностью осознал я. – «У подобного ангелу существа, притворяющегося статуей».       Это было откровение дня. Года и даже десятилетия. Прежде я никогда не делал этого. Никогда не прикасался к ней с закрытыми глазами. Это было своего рода табу. Ведь если мои глаза были закрыты, значит она могла двигаться. А если она могла двигаться, значит и трогать её было нельзя. Иначе волшебство не сработало бы. Так понял ситуацию мой детский разум и это же понимание я принёс во взрослую жизнь. До этого момента Ангел в моём понимании оставалась статуей. Пусть одушевлённой, способной двигаться и выражать эмоции, но всё же статуей. Или, окаменевшим существом. Я подумать не мог, что это всего лишь... защита? камуфляж?       Заведя руки за спину обнимавшей меня девушки, я лёгкое прикосновение мягких перьев к ладоням. Её крылья, теперь настоящие, а не каменные, сомкнулись вокруг нас, отгораживая от всего остального мира. Плохо помню, что было дальше. На какое-то, достаточно продолжительное судя по всему, время я забыл обо всём, полностью погрузившись в поцелуй. Нежные руки Ангела гладили мою шею и путались в волосах, пробуждая неведомые прежде порывы. Обретя смелость, коей прежде и не подозревал в себе, я позволил себе скользнуть рукой по телу крылатой девушки, сжав прощупывавшуюся под хитоном задницу. И она ответила мне аналогичным жестом, сделав то же самое со мной. Моя игривая статуя. Нет – мой шаловливый Ангелок, ставший вдруг непослушным.       Поцелуй был долгим и чудесным. И привёл, в последствии, к чему-то ещё более чудесному. Я настолько потерялся в ощущениях, что не смог бы открыть глаза, даже если бы захотел. Полностью потерянный в ощущениях,я позволил Ангелу перенести себя на кровать и избавить от одежд. Свежий воздух врывался в комнату сквозь полуоткрытое окно,овевая нас. Распахнутые надо мной ангельские крылья издавали характерные хлопки, заглушавшие тихие стоны и шелест простыней. Женское тело, извивавшееся в моих объятьях было прохладным и мягким, как... не с чем сравнить. Удовольствие, которое мы разделили, оказалось небывалым...       ...когда всё закончилось, не быстро, но всё-таки слишком рано, я остался лежать на кровати – усталый и задыхающийся. Всё ещё не способный открыть после пережитого. Ангел же, как ни в чём не бывало поднялась с кровати и уже собиралась упорхнуть, когда я всё-так и заставил себя приподнять веки. Мой взгляд настиг её уже возле самого окна, в последний миг обратив в камень.       Она стояла вполоборота ко мне, держась одной рукой за оконную раму,а второй посылая воздушный поцелуй. Я моргнул и Ангел исчезла. Растворилась в ночи, чтобы занять своё привычное место в сад или может пойти куда-нибудь ещё. Я не стал вставать, чтобы проверить, а просто заснул вместо этого. Счастливый, но довольный самым лучшим из подарков, полученных на день рождения.       С тех пор подобные эпизоды стали частью нашей обычной жизни. Мы с Ангелом часто делали это в моей комнате, когда родителей не было дома или на кладбище – в одном из склепов иди прямо на могильной плите освещенных луной. Во избежание инцидентов я позволял ей закрывать мне глаза ладонями или завязывать их шелковой лентой (понятия не имею, где она её взяла). Отсутствие способности видеть, обостряла все чувства, поэтому я отчётливо помню холод мраморной плиты под спиной, шелест хитона, который Ангел не снимала даже во время любовных игр, хлопанье крыльев и прикосновения гладкой, нечеловеческой кожи.       Было бы забавно если бы нас заставили в столь пикантной ситуации. И не только потому что всем бы сразу стало известно об осквернении фамильного кладбища. В таком случае открылась бы и ещё одна страшная тайна семейства Морвиль – наследник благородной фамилии занимается сексом со статуей. В пассивной роли. Потому что так бы это и выглядело для любого смотрящего со стороны – ибо даже мимолетный взгляд заставил бы мою возлюбленную окаменеть. Что бы при этом стало с моим вставленным в неё достоинством оставалось под вопросом, но я чувствовал, что примерно то же самое, что произошло бы и со всем остальным телом, на которое обрушилась бы вся масса разом окаменевшей девушки – оно бы оказалось раздавленным. Что называется – и смех, и грех.       Была ли это любовь? Если бы она была более человечной, я мог бы сказать, что да. Однако я не знал, способна ли она любить в том смысле, который вкладывают в это слово люди. Более того, она сама этого не знала. Ясно было одно – что-то между нами есть и мы предались этому «чему-то» со всепоглощающей страстью. Ну а что? Подростки не склонные слишком много думать о таких вещах.       Кто-то наверное скажет, что такие отношения в тайне не могут принести счастья? Но все это чушь собачья! Любимая подарила мне не только счастье, но и дочь. Несмотря на нечеловеческую природу ангелы оставались в достаточной степени материальными существами, чтобы производить потомство обычным способом. Топот маленьких ножек наполнил лабиринт комнат огромного, старого дома, а детский смех зазвенел под сводчатыми потолками на первом этаже. К тому же я был достаточно смел (или безумен), чтобы открыто рассказать о своей любви людям, став первым английским аристократом, заключившим брак со статуей. Та церемония породила множество слухов. И не только из-за своей скандальности. Немногие присутствовавшие клялись, что статуя двигалась во время церемонии и сжала руку в кулак после того как на палец ей было надето кольцо из белого с россыпью крупных бриллиантов. Разумеется, всё это произошло уже после смерти родителей, ни за что не потерпевших бы подобного «непотребства» в своём доме.       Но я опять забегаю вперёд. Наши отношения с Ангелом вступили в новую фазу и словно обрели второе дыхание. Моё поступление в Университет Кардиффа и переезд в студенческое общежитие мало что изменили, так как Ангел последовала за мной! Я уехал вечером, а на следующий день садовник с удивлением обнаружил пустую клумбу, на которой когда-то стояла крылатая статуя. Поначалу он даже подумал было, что её украли, но родители, понятное дело, не стали сообщать об этом в полицию. Для них её исчезновение так осталось загадкой. Я же обнаружил старую подругу над входом в часовню, где она пришлась весьма кстати.       И вот тут мне стоило бы насторожиться, осознав что мне преследует каменный ангел, но... я почти ожидал этого. И был рад, когда увидел знакомый каменный силуэт. Да разве и могло быть иначе? Она с детства была со мной, наблюдала, пассивно участвовала в разговорах и играх. Я был с ней с восьми лет, а теперь мне было восемнадцать и её постоянное присутствие более не вызывало вопросов. Мне было всё равно. Я принял её такой, какая она была и просто радовался тому, что она есть в моей жизни.       Впрочем, нельзя сказать, что жизнь в студенческом кампусе не подвергла наши отношения испытанию. Ведь на меня, едва ли не впервые в жизни, начали обращать внимание девушки. Парень, проводящий большую часть свободного времени в компании безголосой статуи априори не может быть популярным у противоположного пола, однако поступление в университет часто меняет всё. Вы оказываетесь в месте, где никто вас не знает и судит не по прошлому, а потому, какое впечатление вы производите сейчас.       Так было и со мной. Однокурсница по имени Энн Морган заинтересовалась мной, и вот тут-то Ангел и открыла своё истинное лицо. При чём в прямом смысле этого слова. Прогуливаясь с новой знакомой после занятий я привычно бросил взгляд в сторону церкви, ища её. Обычно она расправляла крылья при моём приближении, желая произвести впечатление и показаться более красивой, чем она и так уже была. Но в тот раз я и чуть ли не с шага не сбился от увиденного. Моя любимая преобразилась до неузнаваемости. Её рот был широко открыт, обнажая длинные, заострённые зубы, а руки были вытянуты в нашу сторону. Как будто она пыталась разорвать что-то. Поражённый я моргнул, а когда снова взглянул на неё, лицо Ангела уже было прикрыто ладонями.       В тот вечер я не придал этому значения, списав всё на разыгравшееся воображение. Ничего подобного раньше не происходило, вот я и решил, что это была иллюзия. Что мозг сыграл со мной злую шутку. А на следующий день Энн нашли со свёрнутой шеей.       Полиция допросила всех. В том числе и меня – ведь я был последним с кем погибшая говорила общалась накануне. Естественно, «повесить» это на меня им не удалось. Ни отпечатков пальцев ни потожировых следов, ни свидетелей не было. Как не было и чёткого мотива для убийства. Им пришлось меня отпустить – не в последнюю очередь благодаря стараниям нанятого родителями адвоката.       Уставший и морально опустошённый допросами, длившимися с самого утра до глубокого вечера я вернулся к себе и увидел, что весь кампус буквально гудит от слухов и предположений. Все обсуждали происшествие и строили догадки. Все, кроме меня. Потому что я и так знал, кто повинен в смерти девушки Энн Морган. Ангел не особо и отрицала это. Скорее наоборот – сама призналась в своем преступлении, явившись ко мне той же ночью. Мой сосед ушёл к подружке и ничто не помешало Ангелу посетить меня там.       Было темно, слышался только вой ветра за окном. Я сел на кровать, переполненный мыслями и переживаниями, которые сам едва ли мог сформулировать, и устало закрыл глаза. Открыв я увидел возлюбленную перед собой и вид внушал трепет. Она была похожа не на кроткую посланницу небес, а на воительницу, с красотой принцессы. Ее тонкое лицо исказилось от ярости, но это лишь сделало её ещё прекраснее. Опасная красота. Я знал, что она только что убила ни в чём неповинную девушку, но обнаружил, что эти мысли были заглушены той частью его, которая жаждала её. Используя голос, похищенный у несчастной Энн, Ангел обвинила меня в неверности и грозилась разорвать на части, пока я объяснял, что она не так поняла. Что ничего не было и я никогда её не брошу.       Это была первая в нашей жизни ссора, после которой мы долго сидели на кровати, прижавшись спиной к спине и не глядя друг на друга. Она рассказала о себе и своём народе, называемом Плачущими Ангелами. Существах, что были стары, как само время и не подчинялись его законам. Они пришли в эту Вселенную задолго до того, как свет первых протозвёзд разогнал кромешную тьму первозданного космоса, и с тех пор путешествовали между мирами, рассеянные по триллионам Галактик в прошлом и будущем.       Ангел была одной из них. Она пришла на Земле очень, очень давно. Для человека это время казалось бы вечностью, но не для неё, ибо она была старой. Старше, чем любое из когда-либо живших существ. У неё не было имени, которое мог бы понять или произнести кто-то, кроме представителей её вида, ибо в нём было аж шестьдесят слогов. Да и я уже привык звать её просто Ангелом.       В какой-то момент Ангел выбрала это заброшенное кладбище своим домом и долгое время была вполне довольна этим. Ей нравилось смотреть, как поколения Морвилей ведут повседневную жизнь не замечая её. Время текло медленно и безмятежно. Люди приходили и уходили, не обращая на неё внимания даже если она перемещалась на несколько дюймов или слегка меняла своё положение, чтобы подшутить над ними. Намекнуть, что она – не статуя вырезанная руками человека, а живое существо. Иногда ей удавалось напугать какую-нибудь не в меру впечатлительную особу, но не более. Ангел принципиально не причиняла вреда людям на территории поместья, создав здесь что-то вроде безопасной зоны, которую она защищала от других представителей своего вида.       Не по доброте душевной, но ради собственного комфорта. Она предпочитала, чтобы ей подобные не приближались к особняку на расстоянии нескольких миль. Так ей не приходилось беспокоиться о том, чтобы увидеть другого ангела, а значит не нужно было и лицо скрывать. Благополучие человеческих существ мало заботило Ангела, она лишь наблюдала, как мы проживаем свои короткие, незначительные жизни поскольку это помогло ей скоротать время ну и развеять скуку. На деле же она относилась к нам как пище.       Добыча — вот чем были люди для Ангелов. Однако эти древние хищники питались не кровью и плотью, а потенциальной энергией времени, которое их жертва могла прожить, если бы их ледяные руки не коснулись её, выдернув из временного потока. Я не вдавался в расспросы. Мне было достаточно и того, что люди не переживали этот процесс и что мой Ангел охотилась наравне с остальными своими сородичами. Питалась жизнями людей. Убивала с извращенным чувством удовлетворения и наслаждалась этим.       О! Она любила играть с едой и могла часами кружить вокруг выбранной жертвы, ожидая, когда та заметит её. Следовать по пятам, бесшумно ступая босыми ногами по асфальтированному покрытию и резко срываясь с места, чтобы уйти от брошенного в спину взгляда. Как оказалось, Ангел была довольно жестокой и не нападала до тех пор, пока несчастный не погружался в мучительное состояние перманетного беспокойства, граничащего, а порой и переходящего в паранойю. Из-за непрекращающегося преследования даже самые психические уравновешенные люди в считанные дни оказывались на грани нервного срыва. Постоянно чувствуя присутствие чего-то враждебного, некоторые до конца пытались игнорировать чужой колющий взгляд, в то время как другие сразу поддавались подозрительности, начиная затравленно оглядываться по сторонам и шарахаться от каждой тени, как умалишённые.       Но раньше или позже и тем и другим удавалось заметить ей и тогда они оказывались лицом к лицу с Ангелом. Их взгляды неизменно заставляли её застыть, и она просто обожала такие моменты. Находиться в нескольких дюймах от очередного убийства, но не иметь возможности совершить его до тех пор, пока жертва не отведёт взгляд. Отсроченное удовлетворение казалось Ангелу такой восхитительной пыткой, что она наслаждалась им не меньше, чем самим актом насыщения, когда украденная временная энергия вливалась в её холодное тело, наполняя его мощью и теплом. Увидев, что преследовало их, жертвы, как правило, оказывались напуганы чуть ли не до потери сознания. Большинство тут же бросалось бежать. Другие застывали на месте, слишком напуганные, чтобы убежать от нее. Самые смелые подходили, чтобы потрогать её, будучи уверенными, что она просто проказница в костюме.       И опять же, всех их ждал одинаковый конец – лёгким прикосновением руки Ангел забирала непрожитое время их жизней себе.       Помню, как спросил её, оставляла ли она когда-нибудь кого-нибудь в живых, и она призналась, что кроме меня такое случалось лишь дважды. И оба раза – с мужчинами. Первый был романтиком и поэтом конца XIX века. Он приходил на кладбище, чтобы поразмышлять о смерти и посвятить очередной стих безвременно почившей возлюбленной. Часто он забывался и начинал говорить вслух, поэтому Ангел и не трогала его. Ей нравились строки, выходившие из-под его пера и голос, которыми мужчина произносил их. Их односторонние «отношения» всего несколько месяцев – несчастный не смог вынести разлуку с любимой и наложил на себя руки. Вторым оказался некий ценитель женской красоты, которого Ангел поймала на выходе из клуба в 90-е. Он оказался смелым малым и увидев у себя за спиной статую, которой ещё секунду назад там не было, не испугался, а назвал её «красоткой» и «попросил телефончик». Это так впечатлило моего Ангела, что она решила пощадить жизнь человека, сделавшего ей комплимент, и даже некоторое время следила за ним. Опять же не слишком долго – так как несостоявшийся кавалер умер от передоза после очередной вечеринки. Он, наверное, и на момент их встречи уже прочно сидел на игле, поэтому и не испугался преследующей его скульптуры.       Всего двое человек за сотни лет одиноких скитаний. Всех остальных Ангел убила и, судя по всему, без угрызений совести. Мой плачущий ангел оказался монстром. Чудовищем, которое влюбилось в человека из плоти и крови. Кто бы мог подумать, что такое когда-нибудь может произойти? Должен ли я был бросить её? Кто скажет, что да, но... разве можно перестать любить кого-то только лишь потому, что он или она совершает убийство? И достойна ли любовь зваться любовью, если её способна разрушить подобная малость? Я думаю, что нет. Поэтому, вместо того, чтобы пытаться прогнать Ангела или того хуже – попробовать убежать от неё (отличная идея – бежать от существа, способного двигаться с около-световой скоростью) я накрыл её пальцы своими и обернулся.       Она сидела, прижимаясь спиной ко мне, но слегка наклонила голову так, чтобы видеть меня. Поэтому обернувшись, я смог лицо, украшенное мягкой улыбкой. Во взгляде её серых каменных глаз была нежность, согревающее сердце. Поймав его на себе, я понял, что не ненавижу и никогда не смогу возненавидеть своего Ангела. Она следовала за мной с тех пор, как я был ещё ребёнком. Это было бы неправильно. Более неправильно, чем закрывать глаза на гибель невинных людей и девушки, которая была влюблена в меня. К тому же, что-то подсказывало мне, что, несмотря на пугающий возраст, психологически моя возлюбленная оставалась довольно незрелой и попросту не понимала, что правильно, а что нет. Я понимал, что не смогу «исправить» её или заставить стать лучше. В ней не было человечности и всё же... она была способна на любовь. Я знал это, чувствовал. А потому не мог оставить её. Она была так одинока и нуждалась во мне. Я нуждался в ней. Более того – я любил её. Она была в моей голове каждое мгновение бодрствования и проникала и в сны. Мы должны были быть вместе. Всё остальное не имело значение. Равно как и все остальные.       Поэтому я и не прогнал её, а лишь спросил – почему она выбрала меня? В ответ Ангел поведала мне о своём одиночестве. Представителей её вида не просто так называли самыми одинокими существами во Вселенной. Из-за неспособности противостоять чужому взгляду, обращающему их в камень, они физически не могли общаться открыто, глаза в глаза. Посмотрев друг на другу двое ангелов рисковали застыть в камне до тех пор, пока какая-нибудь внешняя сила не разделит их. Из-за страха перед столь незавидной участью большинство их них проживало свои жизни ни разу даже не взглянув на других представителей своего вида.       Неудивительно, что Ангела тянуло к людям, в чьём облике она находила сходство с со своими сородичами. И пусть стоя на кладбище она взирала на спешивших мимо её владений Морвилей с презрением, высмеивая их амбиции, жадность и мелочность,её всё равно тянуло к ним. Она считала что стои́т выше людей, но глядя на их короткие, наполненные событиями жизни постепенно начинала завидовать. Ведь они за ничтожный (с её точки зрения) промежуток времени успевали испытать множество самых разнообразных эмоций, в то время как она лишь безмолвно наблюдала за ними со своего места на кладбище, пряча лицо руками и выглядывая из-под тонких пальцев. День за днём – покрытая камнем и не ведающая ничего кроме тишины, холода и одиночества.       Поэтому её и привлёк одинокий ребёнок, играющий во дворе дома. Ангел заметила меня ещё до моего прихода на кладбище. Она всегда обращала внимание на детей, так как старалась питаться именно ими. Размер и масса не имели значения. Только количество времени, отпущенного человеку. У детей его потенциал было выше, чем у взрослых. Все дети буквально наполнены потенциальной энергией возможного будущего, а потому питательнее взрослых Энергии одной маленькой жизни хватало надолго.       Ангел не любила охотиться, предпочитая тишину и покой покинутых мест, поэтому предпочитала забрать одного ребёнка вместо двух взрослых. Знаю, звучит ужасно, но ведь Плачущие Ангелы не убивают в прямом смысле этого слова. Они переносят свою жертву в момент времени предшествующий её рождению и позволяют прожить свою жизнь в прошлом поглощая энергию времени не прожитого в настоящем. Создавая парадокс, сути которого человеческий разум не в силах понять до конца. Дети, которых она касалась, не умерли, а оказывались в прошлом. И это звучит лишь чуть менее ужасно, если хорошенечко вникнуть в суть сказанного.       Поэтому, когда любимая в очередной раз отправляется на охоту, я не могу не думать о тех, кого она вырывает из потока времени отправляя на десятки лет назад. Я не могу не думать о том, каково это – однажды проснуться в 50-х или скажем в 40-х, когда фашистские бомбы падал на Лондон? Я не могу не ставить себя на место её жертв и не представлять, как бы чувствовал себя, если бы Ангел решила проделать это со мной. Однако такие мысли улетучиваются из головы сразу же после её появления, ибо любовь сильнее мук совести. И хватит об этом. К тому же меня она не тронула. И отнюдь не из-за ею самой же и установленного правила.       Нет, просто я заинтересовал её. Привлёк своим одиночеством. И где-то в глубине её каменного сердца проснулось что-то похожее на голод, но одновременно им не являющееся. Из-за своей природы она долго не могла понять, что чувствует. Эмоционально Плачущие Ангелы вообще достаточно холодные существа. Они способны злиться, приходиться в ярость и испытывать азарт охоты, заставляющий их широко открывать рот, обнажая острые зубы но все эти реакции основаны на инстинктах. В остальном же эти существа сохраняют спокойствие, оставаясь такими же инертными как камень, которым становятся их тела под моим взглядом.       Однако во всём есть исключения. И если среди людей порой попадаются эмоциональные калеки и выродки, то значит и среди Плачущих Ангелов могут найтись индивиды, способные испытывать одиночество, грусть или скажем... привязанность. Та, кто повстречалась мне на старом фамильном кладбище, оказалась именно такой. И именно мне удалось пробудить в ней желание чего-то большего, чем бесстрастное наблюдение со стороны. Поначалу Ангел не знала, нравится ли ей незнакомое чувство или нет, но она решила всё же дать ему шанс. В первую очередь из-за банального любопытства, которого не испытывала последние два десятка лет.       Она начала наблюдать за мной. Смотрела, как я прогуливался по саду, рисовал сидя на скамейке или гонял мяч по двору. Провожала взглядом, когда я спешил к школьному автобусу, чтобы успеть на занятия или садился в отцовскую машину, чтобы попасть на приём. Да, у меня было не очень-то весёлое детство, этим я и понравился Ангелу. Она почувствовала моё одиночество.       Притянулась к нему подобно бабочке, летящей на свет фонаря. И чем больше она смотрела, тем сильнее становилось чувство напоминавшее ей о солнце, согревавшем её кожу. Только это солнце было внутри неё. Пылало в груди, прогоняя холод. Позволяя чувствовать себя живой. И хотя в ту пору мы не разговаривали, одиночества больше не было. Я стал её «маленькой любовью». Единственным существом, с которым у неё возникло хоть какое-то подобие дружбы. Пусть и односторонней... на начальном этапе.       Других представителей своего вида она судя по всему друзьями не считала. Проводящие большую часть времени в одиночестве Плачущие Ангелы были не особенно разговорчивы. Да, они обладали способностью общаться на расстоянии и предпочитали предупреждать друг друга о своём присутствии и намерениях, чтобы случайно не столкнуться лицом к лицу и не окаменеть, но... все подобные разговоры носили сугубо утилитарный характер. А изредка возникающие альянсы создавались исключительно для удобства охоты. Эти существа готовы были действовать сообща только ради добычи. Эти одинокие убийцы были самыми настоящими монстрами, для которых сутью жизни и наивысшим наслаждением был акт поглощения чужого времени. И мой Ангел была такой же. И всё же она обратила свой взор на меня – одинокого мальчика, который в какой-то момент по своей воле пришёл в её владения на кладбище.       После той нашей встречи на закате всё изменилось. Изменялось навсегда. Ангел открыла мне свою истинную природу, обретя то, чего ей так не хватало – друга. Для всех остальных она осталась обыкновенной статуей. И как и раньше смотревшие на нее люди не подозревали, что она мыслит и чувствует, однако теперь у неё был тот, кто знал правду о ней. И готов был проводить в её компании каждую секунду своего свободного времени. Ангел говорила, что наше совместное времяпрепровождение наполняло её неведомым доселе чувством искренней радости, не имевшим ничего общего с тем извращенным, садистским экстазом, который она испытывала поглощая чужое время. Мой взгляд заставлял её чувствовать себя менее одинокой внутри, и более каменной снаружи. Шутка... – Марк закашлялся и судорожно протер глаза, из уголков которых начал сыпаться песок. Окаменение вступило в завершающую фазу.       — Не вижу... – прошептал он, потянувшись к свече и чуть не свернул её. Движения его были резкими и нескоординироваными, как у недавно ослепшего. – ...а плевать. У меня ещё есть время! Так, на чём я там остановился? Ах, да! Больше всего на свете мой Ангел хотела поговорить со мной. Рассказать всё как есть, прикоснуться... но долгое время она не рисковала, боясь что может случайно навредить мне. Украсть энергию, случайно отправив в прошлое. Голос она так же до последнего не брала, опасаясь, что говорящая статуя может напугать меня. Я ведь был ребенком и воспринимал её как ожившую скульптуру, а не как живое существо. Ангел видела это, а потому довольствовалась тем, что просто смотрела, молча желая, но никогда не подходила слишком близко.       Однако годы не замедляли свой бег и ребенок, которого она встретила, вырос у неё на глазах и превратился в юношу, перешедшего от рисунков и одиночных игр с мячом к философским размышлениям и планированию дальнейшей жизни. Боясь, что я стану проводить с ней меньше времени, захваченный суетливой жизнью обычного человека Ангел решилась подарить мне себя. О! Как же ей хотелось обнять меня и прижаться губами к моим губам как это делают люди. И когда она пригласила меня в свои объятья я пришел. И это сработало. Наши отношения перешли на новый уровень. Понимаю, звучит ненормально, и мне тоже порой кажется странным, что моя возлюбленная видела меня ребенком, но не скажу, чтобы это так уж сильно меня беспокоило. Как и любой из её народа она была старше человеческой цивилизации, что там каких-то двадцать лет? Песчинка в безбрежном океане великой пустыни.       И всё же, не смотря на свой почтенный возраст,Ангел немножечко... вышла из себя, увидев меня с другой девушкой. Психанула, если выражаться более вульгарно. И как результат – тело со сломанной шеей. Однако, благодаря этому инциденту наша связь стала ещё прочнее. И в знак того, что никогда не оставлю её, я мягко прижался губами к губам окаменевшей возлюбленной, дав клятву вечно хранить в своём сердце нашу высеченную в камне любовь. Я узнал правду о ней и ее людях, став еще ближе к Ангелам. Ближе, чем это когда либо было возможным... – мужчина в кресле уже не мог двигаться, а его голос сделался сбивчивым шепотом.       — ...а сейчас стану еще ближе. Ангелы могут многое. Могут поместить свой образ внутрь человеческого разума, дать вызреть там и разорвать человеческую плоть породив нового ангела. А могут превратить живое существо в себе подобного. Но для того чтобы переродиться, как Ангелу мне сначала придется умереть как человеку... стать камнем как они. Ибо плоть слаба и может лишь гнить...       Своим спокойствием сидящий в кресле мужчина напоминал камень, в который медленно превращалось его тело. Ни один мускул не двигался на его лице, ни один волос не дрожал на голове. Кожа была серой, как огрубевшая скала, но глаза, выделявшиеся на унылом, нейтрально-сером фоне блестели, глядя всё ещё ясно. Без страха, без гнева, без горечи. Если бы не сияние глаз, то можно было бы подумать, что Марк Морвиль уже мертв. Но хотя последнее превращение и казалось неизбежным, он был ещё полон жизни.       — Жизнь ангела – это энергия, время и свет. Жизнь человека – набор химических реакций в мешке с костями который может делать лишь, что делает всё прочее мясо – портиться и гнить. Медленно. Очень медленно. Буквально с самого рождения. Человеческое тело не приспособлено для вечности, поэтому, для того чтобы присоединиться к моей супруге и нашей дочери я должен стать камнем, а не мясом. Но есть одна проблема – ангельский разум способен жить в камне. Человеческий – нет. Ибо он порождение всё тех химических реакций в куске мяса, которые прекратятся как только оно станет камнем. Что я буду чувствовать при этом не известно, наверное, никому из живущих. А те ангелы, что претерпели когда-то подобную трансформацию, молчат об этом.       Когда-то ещё в самом начале, я ради интереса спросил любимую – что она чувствует, становясь камнем? Ангел ответила, что находит это состояние неуютным и описала его как тишину и холод. Отсутствие жизни. Люди могли убегать от неё, страшась её голода, но стоило им обернуться, как она застывала, не способная двигаться или даже жить, пока смотрящие не отвернуться. Самым неприятным, с её точки зрения, было отсутствие тепла. Камень всегда оставался холодным и зябким. Даже под лучами солнца. Поэтому каждый раз, когда чей-то взгляд сковывал её, Ангел тут же охватывало острое желание вновь ощутить его тепло на коже.       Ещё одним, не менее тревожным фактом казалось и то, что сознание не отключалось полностью, даже когда плоть становилась камнем. Информация от органов чувств продолжала поступать, в то время как разум начинал блуждать. Иногда она думала о чём-то, наблюдала и планировала, а иногда задрёмывала, погружаясь в состояние «каменного сна». Время там не имело значения. Секунда могла растянуться на годы а тысячелетие пролететь за один миг. Это пугает меня. Я боюсь застыть в камне, подвергнувшись трансформации, которая даже более ужасна, чем сама смерть. Стать сознанием, заточённым внутри окаменевшего тела. Продолжать мыслить, осознавая течение времени, но оставаться бессильным. Не способным сделать что либо, пока удача или внешний фактор не разрушат окаменевшую оболочку, даруя измученному собственными мыслями разуму спасительное освобождение через смерть.       Думая об этом я содрогаюсь всем своим каменеющим существом, представляя насколько это, должно быть, ужасно – медленно сходить с ума, будучи замкнутым в каменную раковину собственного тела, неспособного ни видеть, ни слышать, ни двигаться...       Однако помимо страха я чувствую любопытство. Мне интересно – каково это стать ангелом и свободно перемещаться с одного места на другое за доли секунды? Или парить в пустоте между звёзд? Каково это – ощутить развевающий крылья солнечный ветер?       Люди вечно спешат куда-то. Шумят и носятся в попытке успеть везде и сразу не понимая важность тишины. Я никогда не был таким. Никогда не спешил, наоборот – скорее уж мне было трудно идти в ногу с остальными. Моя психология скорее ближе к психологии Плачущего Ангела, чем человека. Я понимаю, что ожидание – величайшее преимущество хищника. Прятаться на виду и ждать, ждать, ждать, чтобы в один момент сорваться с места устремляясь вперёд подобно отпущенной кем-то песне. Настичь свою жертву и высосать её. Я хочу узнать, каково чужое время на вкус? Что ощущаешь, когда энергия вливается в тебя бурным потоком?       Ангел рассказывала, что жизни её людей подобны череде ярких вспышек удовлетворения на монотонном серо-каменном фоне голода. Этот базовый инстинкт, такой же естественный для ангела, как дыхание для человека в скором времени охватит меня и я начну охотится на... своих бывших сородичей. Думаю, у меня не возникнет проблем с тем, чтобы восполнять запасы жизненной силы. Психологический блок уже снят, раз говорю об с таким спокойствием. Да и с чего бы мне лить слёзы о тех, кого я собрался вырвать из временного потока и выбросить в прошлое? Или звать себя убийцей? Львов не зовут убийцами, когда те охотятся на зебр, а потому это слово не должно относиться и к Плачущим Ангелам. Люди со своей ложной моралью не осознают своего места в мире. Считают себя доминирующим видом, но я развею их заблуждение. Заставлю осознать своё место во этой Вселенной. Место добычи!       Что же касается технической стороны... сейчас легко охотиться, когда никто не смотрит по сторонам. Все подключены к электронике и постоянно шумят, переговариваясь друг с другом. Пережевывая одни и те же, скучные опостылевшие темы. Они и не заметят, если один исчезнет. К тому же Ангелы провели отличную работу вычленяя тех, кто был слишком наблюдательным. Они были здесь всегда. Их работа длилась веками пока они незаметно, потихоньку, убирали из генофонда тех, кто мог их заметить. Мне очень повезло, что на меня наткнулась именно мой Ангел, а не какой-то другой. Иначе всё закончилось бы быстрее и куда как плачевнее.       Но не важно. Я здесь и я готов. Проблем не возникнет. Хотя кое-с чем я пока не могу смириться. Не могу даже представить, каково это – не видеть ту кого любишь? Ангел говорила что её сородичи закрывают лица при приветствии и их свидания всегда слепые даже секс (для удовольствия или продолжения рода) происходит без участия органов зрения. В темноте, не видя друг друга.       Звучит ужасно. Ангел успокаивала меня, говоря что мы всё равно будем друг у друга. Продолжим слышать друг друга, сможем разговаривать и делиться образами на расстоянии. И любить друг другу с закрытыми глазами. Ибо наша любовь высечена в камне...       Свеча, догоравшая на столе, наконец погасла и последний отблеск умершего пламени отразился в глазах мужчины, которые заволокла серая плёнка окаменения. Огонь погас и ворвавшийся в комнату свет луны выхватил из темноты сидящую изваяние, которое только что было Марком Морвилем. Внешне оно оставалось абсолютно неподвижно, но под поверхности каменной оболочки происходили некие переформирования, о чём свидетельствовало слабое потрескивание, напоминавшее о распаде горных пород.       Заглянувшая в кабинет горничная увидела, как из окаменевшего тела её бывшего хозяина вырывается пара ангельских крыльев. Моргнув от неожиданности она с переходящим в испуг удивлением обнаружила рядом с ним статуи двух крылатых женщин с длинными, распущенными волосами.Одетые в одинаково-длинные одеяния и похожие друг на друга так, как мать и дочь они обнимали сидящего мужчину, прикасаясь к его телу руками и крыльями. Испуганная женщина подняла руку, чтобы осенить себя крестом, и за тот краткий миг, пока поднесённая ко лбу ладонь закрывала поле её зрения, крылатая троица растворилась, в ночи.       Никто и никогда больше не слышал ни о Марке Морвиле, ни о статуе Плачущего Ангела, которую тот называл своей супругой.