Постоим пять минут на перроне

— Не думай, что это навсегда, — Киришима через силу улыбается, хочет сделать шаг вперёд, чтобы на секунду просто окунуться в чужое тепло, обжигающее и живое, но быстро отказывается от затеи и качает головой. — Я буду тебе писать ежедневно, скидывать всякие приколы по ночам... и записи с концертов. Знаешь, в Фукуока бывает весело. Специально найду какие-нибудь местные музыкальные группы с отпадными барабанщиками... — он запинается, когда Бакуго фыркает: не верит. — Даю слово! — Нахуй мне твои записи, идиота кусок, — бурчит он и всё смотрит, смотрит на светло-серый вагон с синими полосками по всему корпусу. — Можешь вообще не звонить. Сдался ты мне. Дел и так по горло будет. — А я всё равно буду писать, — у Киришимы на миг чуть улыбка не сползает с лица. — А я тебя в чёрный список кину, — огрызается Бакуго и переводит наконец взгляд прямо на него, хмурится. — Тогда я перейду на голубиную почту! — Киришима пытается отшутиться. Не заберёт же он билеты. Не разорвёт же связи с семьёй. Не наложит же руки на спасительное будущее. Правда. — Специально найду лучших голубей, самых преданных, чтобы они передавали тебе мои послания, а ещё мелочи всякие. — Не надейся, — Бакуго пристально рассматривает его лицо, — потому что их внутренности разбросает по газону возле моего подъезда, а письма я просто сожгу. Киришима напряжённо ёжится. Вокзал возвышается над ними грозно и мигает электронными часами со всех сторон, цифры мелькают как сорванные листы календаря, от единицы и до девяти, крутится, вертится; тоненький слой свежего мокрого снега ластится по-кошачьи к разогретым рельсам, прикрывает крылышками козырьки кабинок для курящих, соскальзывает на оставленный кем-то велосипед, там же шуршит чёрный пакет в урне, седеющий от пепла сигарет. Воздух притих в перерыве между объявлениями. Зимний пух срывается с затянутого непроглядной простынёй неба. Зимний пух не танцует, не веселится, просто с обречённостью самоубийц разбивается об алеющие щёки Бакуго, но Бакуго даже не смахивает прозрачные капли, они просто скатываются вниз, прячутся в его меховом засаленном воротнике, маленькое рассечение на его нижней губе привлекает слишком много внимания. Такое несовершенство на вечно совершенном упрямце. Кровавое пятно блестит. Его хочется стереть платком. Киришима сбрасывает с плеч рюкзак, ставит его на сухое место на бетонной платформе, прямо возле жёлтой выпуклой полосы, сдавливает армейскими сапогами, небрежно зашнурованными, и запускает в главный отдел руки, согнувшись. Бакуго фыркает, но бездействует. Снежинки липнут к мысам зимних кроссовок из шоколадной кожи на его ногах и вновь растапливаются, словно от стыда: кроссовки, обычно начищенные и идеальные, этим ранним утром выглядят так, что им не позавидуешь. Грязь на подошвах, разводы у шнурков, потускневшие полосы по бокам... Киришима перебирает провода, документы, кошелёк, карточки, закладки — всё, — и лишь на самом дне ему попадается простой однотонный платок, серый, инициалы, вышитые красным, пылают пожаром на нежном хлопке. Киришима разгибается, застёгивая молнию, закидывает рюкзак за спину и несколько секунд бездумно мнёт платок, зацепившись взглядом за очередную странность — жирное пятно на рукаве Бакуго. Это вообще не вписывается в образ придирчивого чистюли. Станция гудит от голоса диктора: объявляют чужую посадку, на поезд, который направляется в Токио, но Бакуго вслушивается в каждое слово очень внимательно, прищуривается, но по-прежнему не отворачивается. Моргает редко, кривит рот, и талая вода продолжает скользить по его раздражённой холодом коже. Будто ждёт. Ждёт чего-то. Глаза его — мутнее обычного. Блеск теряется в гранатовых радужках и тёмных-тёмных зрачках, обычно хищно суженных. Киришима же всё таращится на кровавую трещину на его губе. Стискивает платок сильнее, вздрагивает мелко, когда слышит сигнал своего телефона, а когда Бакуго собирается отвернуться и уйти, будто его гордость только что растоптали, всё же решается на безумный шаг. Он протягивает руку к заострённому подбородку, видя странный подозрительный взгляд и почти удивлённо заломленную бровь, забывается ровно на десять ударов сердца в груди и бережно проводит платком по нижней губе Бакуго. Не давит. Просто удерживает ткань так, подавляя смутное желание почувствовать тепло на подушечках пальцев, без помехи. Бакуго расширяет глаза, в них вспыхивают непонятные искры, то ли от злости, то ли от игры утреннего ленивого света. Дёрнув головой назад, он ловит запястье Киришимы, очень грубо и с каким-то отчаянием, впивается почти ногтями, раздумывает секунду и лишь потом, проведя ненавязчиво по тыльной стороне ладони, вдоль узора тёмных вен, выхватывает наконец платок и сам прижимает его ко рту, почти целует... или Киришима сходит с ума. Определённо сходит с ума. — Можешь оставить платок себе, Бакуго, — Киришима пытается нарушить паузу между ними. — Возможно, он будет напоминать тебе... — Заебал, — Бакуго перебивает его, отрывая платок от губ, — не нужны мне твои подачки, ясно? И всё равно складывает платок пополам, суёт в нагрудный карман. — Интересно, хватит ли зарядки до конечной, — Киришима ерошит волосы на затылке, пытаясь перевести тему. — Не удивлюсь, если ты просадишь её за пять часов. — Пять часов... везёт, что хоть поезд скоростной, а то эти восемь сотен километров тянулись бы вдвое дольше. Киришима опять вздрагивает: он точно погорячился, когда решил ограничиться одной утеплённой жилеткой. Мурашки уже минут десять ползают по его шее, как садовые слизни по каменным тропинкам между клумбами с розами и бархатцами. Проскальзывающие мимо чемоданы скрипят колёсиками, дребезжат, возле неисправного интерфейса кофейни, откуда исходит удушливый аромат дорожной горечи, суетятся два работника станции в блёклой форме со светоотражающими полосками. Один возится с ноутбуком, расположившись прямо на бежевой плитке, а второй — с инструментами. На белых колоннах и между металлическими креплениями под самой крышей хохлятся воробьи, щёлкают клювами и таскают крошки, рассыпанный карамельный попкорн. Эти умбровые комочки перьев везде. На каждом углу. Они были и раньше: на перилах балкона общежития, на крыльце Академии каждое утро и обед, когда Бакуго тащил его куда-то подальше от шумной столовой, вздёрнув подбородок, широко шагая, а потом, под раскидистым клёном, Киришима воровал из его оранжевого ланч-бокса кусочки курицы карааге, не обмакивая их в соус, от которого щипало в носу и слёзы текли водопадом. Киришима пытается согреться. Однако в уютный поезд не торопится. Просто потирает ладонь о ладонь. Разглядывает обречённо кожу, которая больше не способна уберечь его ни от удара, ни от пули, ни от... случайного взрыва. Героем ему, увы, стать не светит, не теперь. Настроение спускается на уровень Марианской впадины. — Буду следить за твоими успехами на геройском поприще, по телевизору, — бормочет Киришима, продолжая растирать руки. Это не помогает. Бакуго не говорит. — Жаль, что всё так получилось, — продолжает он, с усилием вызывая прежнюю улыбку. Бакуго его не перебивает. — Я всегда мечтал работать бок о бок с тобой, но, видимо, этому уже не бывать. Сейчас я стал бы обузой, это точно, — Киришима прочищает горло, которое начинает сушить каждый раз, когда речь заходит о разрушенных мечтах. Наверное, это их осколки скребут гортань. Когда раздаётся сигнал об отбытии скоростного поезда в Фукуока, Киришима медлит, топчется на месте — он должен что-то сделать, должен сказать что-то ещё, а может, оплести по-собственнически Бакуго руками, затащить с собой в вагон и никуда не отпускать. Это было бы слишком. В горле стоит ком. Киришима осмеливается поднять глаза, пряча замёрзшие ладони под мышками. Бакуго развязывает свой шерстяной полосатый шарф, затянутый под капюшоном, и играет желваками, пока накидывает его на шею опешившего Киришимы. С какой-то злобой затягивает надёжный узел, словно пытается не спасти от холода, а придушить на месте. Чирикают воробьи. Трещат электронные часы. Пробегает огненно-рыжая строка «Мусутафу — Фукуока» над дверьми, ведущими в салон поезда. Полосатый шарф, кажется, сдавливает вовсе не шею. Он сдавливает всего Киришиму: его сердце, его мысли, всё его существо — и в животе хрустят арктические льды от одного этого взгляда погасших гранатовых глаз. Киришима видит Бакуго в таком состоянии впервые. — Не сдохни там, — наклонившись немного вперёд, шипит Бакуго, почти в самые губы Киришимы. Киришима сглатывает. Как же хочется податься навстречу. — Не умру, пока не услышу, что ты стал героем номер один. Бакуго явно хочет услышать не это, но кивает отрешённо и отшатывается. Они просто — по-дружески — жмут руки. Уже расположившись в фиолетовом кресле, Киришима бросает рюкзак на пол, выдыхает, а стоит поезду тронуться — начинает от души махать рукой, всё «прощай-прощай», не разрывая зрительного контакта. Бакуго показывает ему средний палец. И кричит до хрипоты, чтобы Киришима не смел больше показываться ему на глаза, никогда, пусть сгниёт в своём портовом городишке, пусть покроется морскими желудями, как щербатая рыбацкая лодка, пусть... Люди на платформе оборачиваются на шум. Но потом Бакуго так же внезапно замолкает, прошептав что-то напоследок, насупливается — и резко суёт покрасневшие пальцы в карманы, следя за нужным вагоном, за нужным окном, ни разу не поморщившись от порывов январского ветра, хлеставших его по скулам. Киришима надеется, что Бакуго быстро остынет, не будет мёрзнуть на вокзале. А Бакуго стоит неподвижно на перроне ещё минут двадцать, бездумно пялясь в ту сторону, где пропал силуэт поезда. Как пёс, которого бросил хозяин.