Огненные кулоны

Мириады звёзд рассыпаются небесным сиянием над миром, и ярко горят над каждым пиком великой и именитой школы Цанцюн. Окутанное тьмой полотно, словно сотканное из тонкого ситца, обвило своей прохладой и зыбкостью, и отсветы разноцветных фонариков, отпущенных в небо едва мерцали в далеке. Задумывались ли вы когда - нибудь о том, что кто-то нуждается в вас глубокой ночью, и не может позвать лишь потому, что вы далеко? Лю Цингэ уж точно об этом задумывался. Шэнь Цинцю был от него так далеко, но будь ему что-то нужно, Бог Войны неприменно бы примчался в ту же секунду, и не важно, что случилось. Может, Шэнь Цинцю, его нежный и трепетный возлюбленный желал оказаться в крепких объятиях, долгих разговорах, а может, ему было так плохо, что он нуждался в одном из самых близких людей рядом, чтобы не чувствовать одиночества? Не важно, что именно, главное, что Лю Цингэ сделал бы всё, что угодно. — я выточил из яшмы нам парные кулоны, и если ты будешь нуждаться во мне - осторожно возьми его в свою ладонь, едва сжимая. Яшма нагреется и начнётся светиться, и я обязательно тебе к приду. — сказал тогда мужчина, вложив в бледные ладони возлюбленного медово - георгиновый кулон.

***

Несомненно, он приходил. Приходил, когда шли дожди и завывал страшным воем, как дикий зверь ветер, обламывая ветки колоновидных крон. Приходил до последнего дня, прежде чем Шэнь Цинцю навсегда исчез. Как призрак, чей образ был сотворён из утреннего тумана, капель росы и цветущей магнолии. Лю Цингэ невольно пытался уловить его образ во снах, но никогда не мог дотянуться рукой. Есть то, что, однажды полюбив, вы продолжаете любить вечно. И, если вы пытаетесь кого - то отпустить, он просто, сделав круг, возвращается обратно к вам. Он становится вашей частью. Или...разрушает, потому что забыть то чувство, от которых вновь дрожат пальцы — словно бы они вновь иллюзорно могли бы ощутить тепло, которого так не хватало, почти невозможно. И Лю Цингэ тоже не мог. Его близкий человек в одно мгновение стал невозможно далёким, будто переступил какую-то грань и оказался за невидимой, но невероятно прочной стеной. Его светлые одежды — прежде изумрудные, а теперь застиранные и выцветшие — были такими же блёкло - салатовыми, как спелые грозди винограда и тонкие стебли бамбука, в которых постепенно терялись и чистое небо, и золотые краски угасающего дня, и сама тонкая фигура с настолько прямой спиной и расслаблеными крыльями худых лопаток, что даже со стороны смотреть было больно. Глубоко и размеренно дышать было нелегко и почти физически больно, будто кто-то уселся ему на грудь и раз за разом проворачивал нож между рёбер, но мужчина боролся с тяжестью потери и осевшей горечи, как всегда заставляя себя что-то делать, лишь бы пережить новый день. Потому что внутри него, словно посреди выгоревшей пустоши, обрывков, осколков и смятых лепестков всё ещё мерцал огонёк: не угасло видение мягкой весны, где ароматные хризантемы покачивали пышными головками с нежными лепестками, и через пик вела длинная, извилистая гора, выступы которой заклинатель уже знал наизусть. Шэнь Цинцю не было с ним уже четыре года, и следующее утро приближалось к первой годовщине, когда Лю Цингэ навсегда упустил своего любимого человека. Но лишь тогда пламенем, ярким огнём, янтарный кулон зажёгся у его груди, ярко пылая и прожигая дрогнувшее сердце.