Одна кровать

Делить одну кровать со старшим братом — привычное с раннего детства дело. На всю их многодетную семью не хватало места, поэтому Генья помнит, как частенько мама укладывала его в одну постель с двумя или даже тремя братьями, включала ночник, пуская по стенам стайки переливающихся звёзд, и тихо желала спокойной ночи. Из открытого окна дул тёплый ветер, под боком сопели и мычали во сне его маленькие копии (до семи лет Шиназугавы все были как один похожи — большеглазые и бритоголовые, с пестрящими синяками по всему телу), и где-то там на раскладном кресле в полудрёме лежал Санеми. У него было отдельное спальное место по праву старшего. Брату всё равно оно не нравилось, пятки свисали с края, не давая поместиться в полный рост, приходилось сворачиваться клубком. В особенно хорошие дни Санеми всегда менялся с ним местами, говоря, что терпеть не может эту развалюху. В памяти свежи все те маленькие фрагменты их кучной жизни: и жар чужого тела в летней духоте, и вечно сбитые к ногам простыни из посеревшего хлопка, и долгие часы в попытках уснуть, и скрип половиц, когда кто-то из них пытался ускользнуть мышкой на кухню. Генья помнит. Прямо сейчас прижимается к стене, ощущая лопатками разгоряченные участки кожи (брат заимел с детства привычку спать без футболки), и болезненно жмурится. На него накатывает ностальгия. Набрасывается, будто голодный океан, раскрывая тёмную пасть, готовится поглотить целиком, чтобы оживить вместе с огоньком былого семейного тепла и самые жуткие картины прошлого. Смерть мамы. Старый покосившийся дом двоюродной бабки. Первое их самостоятельное лето, без пригляда, оставленное смазанным масляным пятном на подкорке мозга. Утопший в речке младший брат. Сгоревший в соседской бане второй. Затем детдом. Непринятие и жестокость последующие пять лет, пока Санеми, повзрослевший и вместе с тем заранее постаревший от пережитого, не забрал Генью. Единственного. Остальных не было. Это всё, что он тогда узнал от старшего брата. Расспрашивать почему-то побоялся. Санеми заслуживал толику уважения, своих секретов, недосказанностей за то, что его не оставил и воспитал. Неумело вылепил своё мелкое подобие, по-прежнему большеглазое и бритоголовое, родное и узнаваемое до каждой родинки. Поэтому Генья молча рос подле старшего, стараясь не создавать проблем. По крайней мере, таким образом он оправдывал собственную трусость. После совершеннолетия одна проблема всё же случилась в их жизни. Чужое дыхание треплет волосы на затылке, по костлявым бокам скользят шершавые крепкие ладони, останавливающиеся вскоре на плечах. Осыпается с губ рвано выдох. Взбаламученный разум мечется внутри черепной коробки, по костям стекают грязной лужицей скабрезные мысли, а сердце будто бьётся где-то в пересушенной глотке. — Не спишь? Конечно, Генья не спит. Не может нормально спать с восемнадцати, с тех пор, как они отметили его день рождения в их узком семейном кругу ‐ вдвоём с бутылкой коньяка. Санеми тогда назвал его здоровым лбом и заставил опрокинуть сразу стопку, мол, давай, малой, не ссы и покажи, что за тобой не надо сопли подтирать. Затем ещё одну, и ещё, и ещё. В какой-то момент, наверное, после десятка другого таких стопок, на дне бутылки уже плескались бронзовые капли алкоголя вперемешку с ошмётками стыда. Самое жгучее сочетание из возможных. Санеми, опьянённый и непривычно податливый, обнял Генью крепко-крепко, сжал практически до рёберного хруста, и обдал прогорклым дыханием щёки. Его окосевший взгляд жадно впивался в черты лица младшего брата, блуждал от линии подбородка до сиреневых радужек. Тело под таким вниманием окончательно размякло. Уже изрядно поддатого Генью повело и опрокинуло вперёд, в распахнутые объятия. Их отчуждённость наконец вылилась в закономерную жажду по теплу. Забытому и родному, когда горячее тело притирку, и воздух вокруг раскалённый, и вдох одного — это выдох другого. Вот только всё это неправильно и по-больному. Так, блять, характерно для них, таких же больных и морально изувеченных детей, так никого и не впустивших в свой замкнутый мирок. Будто снова время ДО, и они против всего мира своей маленькой командой. С тех пор Санеми всегда спит с ним. Генья выпускает воздух их лёгких со свистом. Опять жарко. Невыносимо. Непослушные губы едва размыкаются и выталкивают слова. — Не сплю. — Я тоже. Санеми резко прижимается к нему сзади. Для двоих рослых парней здесь слишком мало места, но оно и не удивительно. Кровать ведь одна.