Желанный гость

На всю округу раздался звон стекла, вспугнувший весело щебечущих птичек. Недовольно переглянувшись, птахи отлетели немного подальше, вздрогнув от неожиданности, когда вслед за звоном послышался басовитый рёв: — Ах ты, поганый щенок! Испуганное извинение было прервано звучной оплеухой и недовольным фырканьем. Дверь уютного домика, откуда доносился шум в столь погожий день, распахнулась, и на залитый солнцем двор вышел дородный мужчина. Поправив соломенную шляпу на потной лысеющей макушке, он сплюнул, вытер густые усы и зычно гаркнул: — Ну, я пошёл! — и повёл за собой гнедую клячу, намереваясь отправиться в соседнюю деревню на ярмарку. Лошадь неохотно переставляла ноги, уныло потащив следом телегу и тщетно отмахиваясь хвостом от наглой мошкары. — Хорошего пути, любимый! — нежно взвизгнула ему напоследок жена, наполовину высунувшись из окна. — Не забудь ткань! Муж помахал ей в ответ и медленно скрылся за поворотом. Радушие тут же испарилось с лица женщины, стоило той обернуться. Поморщившись, она недовольно рявкнула: — Ты что, ещё не убрал осколки? Бестолковый мальчишка, откуда руки только растут? Или они сразу у тебя начали трястись, с рождения — наследие от родителей-пьяниц? Мальчик сконфуженно вжал голову в плечи и побыстрее замахал веником. Один из осколков разбитой тарелки неаккуратно отлетел в сторону и коснулся подошвы ботинка упитанного мальчишки, сидевшего за обеденным столом и уплетавшего пирог за обе щёки. Не успев проглотить солидный кусок, он заголосил: — Ма-а-ам, он прямо в меня осколки швырнул! Цепкие сильные пальцы тут же больно выкрутили детское ухо. Мальчик взвыл и схватил запястье женщины, нависшей над ним, точно коршун над своей добычей. — Совсем совесть потерял? Ума лишился?! Не смей обижать моего сына, негодник! Ну, я тебе сейчас задам… По округе эхом прокатился звук звонкой пощёчины, распугав последних певчих птиц.

***

Щека немилосердно ныла: Гарри силился не разреветься, но в груди клокотала обида, так и норовившая вырваться на волю, словно каша, забытая ненароком тётушкой в жаркой печке. Мальчик уже знал, что лучше не тереть покрасневшую кожу — оплошал однажды и накрепко запомнил — и привычно порылся в прелой соломе, откуда выудил ржавую подкову. Дядюшке Вернону она и даром не нужна была, но жалкому сиротке не пристало иметь хоть что-то своё, потому отобрал бы тут же, да выбросил. А ведь от ушибов и синяков холодная железка — самое милое дело. И правда, подкова остудила не только ноющую щёку, но и обиду — плакать расхотелось. Гарри уселся на солому, не забывшую коварно уколоть тощие ноги, и обнял костлявые коленки. Тётушка Петунья строго велела подумать над своим поведением, но мальчик никак не мог взять в толк, в чём таком страшном провинился в очередной раз. Иногда ему очень хотелось посоветовать тётушке самой запереться в пыльном сарае и подумать над своим поведением, но едва ли после такого он смог бы сидеть ближайший месяц, а то и год. Гарри старался быть хорошим мальчиком, помогал по дому — чего сынок тётушки и дядюшки, Дадли, делать уж точно не намеревался — но отчего-то раз за разом оказывался под тяжёлым навесным замком. Порой его запирали и уходили всем семейством на празднества, и тогда хоть укричись: дом Дурслей стоял на самом отшибе, куда редко, кто захаживал. Мальчику казалось, что однажды он умрёт прямо здесь: в самом настоящем деревянном гробу, только попросторнее того, в котором хоронили бабушку с дедушкой. Умрёт среди кучек соломы и ржавых подков, и никто даже не вспомнит о нём. Гарри отличался ярким воображением, оттого отчётливо представил, как, съёжившись, лежит на рассохшихся досках пола, вокруг летают мухи, а его зелёные глаза подёрнулись мутной плёнкой. По спине от испуга побежали мурашки, и мальчика передёрнуло. Вот уж, чего не хватало! Вырвется, разломает деревянные стены, перегрызёт дужку висячего замка и выберется наружу. Гарри давно решил, что если и умрёт когда-нибудь, то на зелёном лугу или на лесной опушке. Мальчик вздохнул и принялся отколупывать тонюсенькие щепки от деревяшек, стараясь хоть как-то скрасить невыносимо долгое ожидание. Он надеялся, что тётушка сжалится и выпустит его до полудня: стоило солнцу достигнуть зенита, как на землю обрушивалось жуткое пекло, а в сарае, где было одно-единственное крошечное оконце под самой крышей, дышать удавалось только через раз, если не реже. Но если тётушка забудет или же посчитает, что племянник не успел хорошенько обдумать своё отвратительнейшее поведение, то точно не выпустит его до самого вечера: тяжёлый навесной замок под солнцем раскалялся так, что даже опытный кузнец побоялся бы сунуться, куда там молодой хозяйке. Этот паршивый сарай точно однажды станет его гробом. Вдруг откуда-то послышалось шуршание, точно веником разметая мрачные мысли мальчика. Гарри вскинулся и огляделся: скотины в хозяйстве Дурслей не имелось, а куры мирно почивали в курятнике, потому окромя него здесь быть никого не должно. Вот только вопреки всему снова раздалось шуршание, но уже гораздо ближе. Гарри испуганно ойкнул и вскочил, как вдруг ногу прострелила жгучая боль. Позабыв о незваном госте, мальчик опустил голову и увидел огромную набухающую каплю крови. Любой другой бы вскрикнул от страха, но Гарри давно крепко-накрепко запомнил: сначала нужно подлечить рану, а потом уже пугаться — всё равно никто не поможет. — Осколок, что ли… — пробормотал он, деловито ощупывая ранку. Удостоверившись, что под пальцами притаилась твёрдая припухлость, Гарри сосредоточенно принялся выдавливать её, морщась от боли. Минутка-другая пыхтения — и вот в грязной ладошке лежит окровавленный осколок. — И как я тебя не заметил? — недоумённо спросил мальчик, потыкав стекло пальцем. Ногу не помешало бы промыть да помазать мазью — или хотя бы подорожник приложить — но в сарае лежала только солома отнюдь не первой свежести, а столбняк — страшная болячка, от неё чуть младший сынишка Полкиссов не умер. Позабытое шуршание раздалось вновь, и Гарри вскрикнул от неожиданности, когда ему на коленки запрыгнула чёрная жуть. Чёрная пушистая жуть, по правде говоря, оказалась самым обычным котом, но Гарри так устыдился своего крика, что добрую минуту старался убедить себя, что к нему явилось чудище лесное, не иначе. Но за ушком, конечно, почесал, как без этого. Пушистый гость подивился нехитрой ласке и даже попытался прихватить худую ручонку когтями. — Эй! — обиженно воскликнул Гарри. — Ты чего? Из леса сбежал что ли? Про лес у них в деревне всякое рассказывали, и одно мальчик уяснил наверняка — ничего хорошего в тех историях не было. Кот дёрнул ухом и внимательно посмотрел на Гарри своими чернющими глазами. Кажется, в глубине зрачков промелькнули багровые всполохи, и мальчик даже заозирался, пытаясь понять, откуда в сарае взяться красному свету — до заката ещё далеко-далеко — как вдруг нежданный гость доверчиво потёрся мордочкой о грязную ладошку. Гарри расплылся в счастливой улыбке — похоже, Боженька сжалился над бедной сироткой и, наконец, ниспослал ему друга.

***

Только не Гарри, пожалуйста… прошу, только не Гарри… мой единственный сыночек… Изумрудные глаза распахнулись. Сквозь мутную пелену ничего было не видать, и лишь протерев лицо ладонями, парень понял, что плачет. Тихая мольба незнакомой, но самой родной женщины звенела в ушах, не давая толком вырваться из опостылевших оков сна, невыносимо мучая. Руки коснулась тёплая лапка. На Гарри с искренней тревогой — какую далеко не у каждого человека встретишь — смотрел чёрный кот. — Ты вернулся, Том… — выдохнул Гарри, схватил пушистого друга в охапку и бережно обнял. Дурсли коту не обрадовались — впрочем, взаимно — так что в доме он не прижился, хотя навещать Гарри любил, традиционно объявляясь в самый неожиданный момент. Вот и сейчас: смотрит на парня, будто и не было нескольких долгих недель разлуки. — Всё хорошо, просто сон приснился, ну, как обычно. Том — казалось, он понимал каждое словечко — не порадовался ответу, но всё же угомонился. Гарри отдавал себе отчёт, что, скорее всего, просто выдумывает, и его лучший друг — самый обычный бродячий кот, который навещает добрую половину деревни, но отчего-то хотелось верить, что Том и правда его понимает и не любит никого так сильно. В конце концов, хотя бы на любовь кота Гарри же может рассчитывать? Столько лет минуло с их первой встречи, но парень помнил её в мельчайших подробностях, непрестанно считая лучшим днём в своей жизни. Именно тогда у Гарри появился первый — и пока последний — друг и защитник, оберегающий от любых маломальских невзгод. Когда Гарри в тот счастливый день, наконец, выпустили из сарая, Дадли с радостным гиканьем попытался отвесить кузену хорошего пинка — мальчик тотчас испуганно сжался, ведь сил на то, чтобы сбежать или хотя бы просто увернуться не было — но тут же истошно завопил, переполошив матушку. — Сыночек! — взвизгнула Петунья и схватила мокрое полотенце с верёвки, отчего-то искренне уверившись, что именно несносный племянник стал причиной громкого крика. Но, споро подбежав к детям, обомлела. На ноге Дадли висел невесть откуда взявшийся чёрный кот и утробно рычал — будто рысь прямиком из проклятого леса — разрывая толстенькую икру когтями. Дадли рыдал и пытался стряхнуть с себя обезумевшего зверя, но тщетно: казалось, кот был решительно настроен добраться до самых косточек, а после обглодать их хорошенько. Вусмерть перепуганная Петунья лупила мокрым полотенцем, не разбирая, и кота, и родного сына, попутно рявкнув на остолбеневшего Гарри: — Чего застыл?! Отцепи от него эту тварь! — сама притронуться к чёрному комку невообразимой ярости она не посмела. Гарри уже не узнавал милого гостя, скрасившего скуку его заточения, боялся получить когтями по руке, да и противному кузену, честно говоря, помогать не хотелось. Но тут тётушка ощутимо хлестнула его полотенцем по спине, так что мальчик, превозмогая себя, обхватил тощее тельце под лапками. Странно, но кот будто расслабился, хотя и полоснул напоследок когтями по Дадли, но больше так, для острастки, чтоб запомнил урок на всю оставшуюся жизнь. Недобро проурчав что-то, кот вывернулся из чужих рук и ринулся прочь с участка, оставив людей приходить в себя. Петунья и мальчики тяжело дышали: Дадли так испугался, что даже плакать не мог, просто поскуливал, держась за окровавленную ногу. Если уж начистоту, выглядела она так жутко, что Гарри даже посочувствовал кузену и вдруг подумал, что, разозли он кота, тётушку в сарае ждал бы хорошенько освежёванный труп, может даже, хорошо подъеденный. Поразительно, но несколько дней мальчика никто и пальцем не трогал. До постоянных окриков Гарри не было дела, зато обходилось без затрещин да подзатыльников: он не считался особо смышленым парнишкой, но боялся, что так и вовсе останется дурачком. Однако ни что не вечно под луной: вернувшийся с ярмарки Вернон, всучив осунувшейся от переживаний жене тюк красивейшей ткани, по доброте душевной пихнул Гарри так, что тот едва не пропахал носом утоптанную землю. Не успел мужчина отвесить племяннику хорошего такого пинка, в отместку за покалеченного сына, как из ниоткуда вновь объявился кот. Острые когти располосовали пыльную штанину, а когда Вернон попытался схватить тварь за шкирку, то тут же с воплем отдёрнул руку, на которой теперь красовались глубокие царапины. Гарри бросился на выручку, отодрал кота от дядюшки и прижал к себе, чувствуя, как быстро-быстро колотится сердце под мохнатой шёрсткой. — Том, перестань, пожалуйста, — лихорадочно шептал мальчик в недовольно вздёрнутое ухо. Имя это пришло Гарри в голову совершенно внезапно, но коту отчего-то здорово подходило. — Это… — Вернон тяжело дышал, казалось ещё чуть-чуть, и его хватит удар, — твоих рук дело, поганец? — Ч-что? — пролепетал Гарри. — Конечно нет! — Знамо дело, твоих, — прорычал мужчина, вокруг которого с громким оханьем уже хлопотала жена, пытаясь остановить кровь. — Нечего мне тут зубы заговаривать, — он яростно сплюнул и показал на кота, спокойно устроившегося в руках Гарри. — Вон, тебя не трогает, на имя откликается. Дядя с тётей тебе приют дали, засранец неблагодарный, а ты вот так, да? Зверей диких на нас натравливаешь? Ну, я тебе!.. — взбешённый Вернон попытался ударить мальчика кулаком, но на руке расцвела очередная царапина. Сплюнув ещё раз — будто стараясь показать всю глубину своего гнева — дядюшка скрылся в доме под громкие причитания жены. Гарри не знал, что ему теперь делать: возвращаться было страшно — побьют, ей-богу побьют — но и оставаться на улице не хотелось. Деревенские мальчика отчего-то недолюбливали, так что бежать и просить о помощи было некого, а идти — некуда. Гарри прижал к себе пушистый комочек и заплакал. — З-зачем ты напал, Том? Ну, пнул бы разок, чего такого? А теперь они меня и на порог-то не пустят. Кот с удивлённым мявканьем потёрся о тощую ручонку. — Ты меня защищал, знаю, но, кажется, только хуже сделал. Спасибо, правда, просто… Том коснулся мягкой лапкой мокрой от слёз щеки. Удивительно, каким успокаивающим было это прикосновение, хотя спрятанные в подушечках когти отчётливо пахли кровью. Гарри, шмыгнув носом, посмотрел в чернющие глаза с багровыми всполохами в глубине зрачков и вдруг понял, что хотел сказать его новый друг. Больше тебя никто и никогда не обидит. Обещаю. Обещание своё, к слову, Том честно выполнял до сих пор. Гнать племянника из дому Дурсли не стали: помогал по хозяйству тот усерднее родного сына — и привыкли к странному коту, неизменно появляющемуся, стоило только поднять на мальчика руку. Вскоре побои прекратились совсем, чему Гарри не мог нарадоваться, и в доме его встречали не тумаками и затрещинами, а деланным равнодушием, так что своему другу он был благодарен от всего сердца, о чём твердил Тому, не переставая. Кот на это довольно жмурился и тёрся тёплой макушкой об острый подбородок. Из окна по глазам ударило яркое солнце, и Гарри ойкнул от неожиданности. Потрепав Тома по голове напоследок, парень споро принялся за работу: лупить его, конечно, перестали, но давать повод для недовольства тоже не особенно-то и хотелось. — На рынок сходи, — сквозь зубы бросила тётушка, аккуратными стежками вышивая на рубашке мужа узор. — Окорок возьми, да и всякое там, по мелочи. — Хорошо, тётя, — покладисто согласился Гарри, прихватил с собой корзинку и мешочек со звонкими монетами и отправился к двери, как вдруг услышал недовольный окрик: — Тварь с собой забери. Парень обернулся и послушно поманил кота, которого Дурсли пусть и стоически терпели — выгнать его было равносильно смерти, да ещё и жутко бесславной — но оставаться наедине категорически не желали. Они отчего-то до сих пор верили, будто Гарри приручил несносное животное, хотя парень понятия не имел, почему Том прибился к нему и защищал, как своего котёнка. Кот, бросив на напряжённую женщину недовольный взгляд, вальяжно засеменил к двери и вышел вместе с Гарри на улицу. Ловко запрыгнув на ворота, он устроился поудобнее и закрыл глаза, пару раз махнув хвостом, словно на прощание. Парень улыбнулся и помахал ему в ответ, небрежно бросив напоследок: — Скоро вернусь, не уходи.

***

Рынок встретил Гарри привычным шумом: мимо пронеслись ребятишки — то ли играли в догонялки, то ли стянули горячие пирожки у торговки; зычным басом переругивались тучные мужчины, а местные сплетницы визгливо пересказывали друг другу наиинтереснейшие истории, прилюдно перемывая косточки очередной несчастной соседке. Гарри ничуть не обиделся, что Том не пошёл следом: после тишины на окраине деревни на рынке и ему становилось дюже неуютно, а про кота и говорить нечего. Да и не любил Том отходить далеко от дома — вернее, от леса — сразу принимался нервничать да недовольно бить хвостом. Благо, уходил на рынок Гарри нечасто — деньги тётушка ему не доверяла. Местные провожали знакомого паренька любопытными взглядами и здоровались крайне неохотно. Гарри знать не знал, чем заслужил всеобщую неприязнь, но подозревал, что истории о родителях-пьяницах, рассказанные щедро рассыпавшейся в оскорблениях Петуньей, стали деревенской достопримечательностью ещё много лет тому назад. Тем удивительнее было увидеть белозубую улыбку и горящую на солнце рыжую копну волос. Незнакомый мужчина весело прищурил глаза и спросил: — О, парень, не подсобишь мне немного? Гарри даже огляделся, не сразу осознав, что обращаются к нему. В раздумьях он забрёл на окраину рынка, где шум немного утих и не так давил на уши, потому даже испугался самую малость: рыжий мужчина явно был неместным, такую шевелюру Гарри бы точно запомнил. — А чем подсобить? — осторожно уточнил он, делая аккуратный шажок назад. Заметив испуг паренька, незнакомец успокаивающе поднял руки. — Да не боись, не обижу… хотя, будь я каким-нибудь подонком, тоже бы так сказал, — мужчина растерянно почесал затылок. — В общем, меня тут все сторонятся — из-за волос, наверное, кто их знает — а телегу сам я починить не могу, тяжко. Гарри наклонил голову: и правда, отлетело колесо, горемыка даже вещи успел выложить, но управиться с починкой не смог. Ну, дело нехитрое, много времени не займёт. Так мужчина, назвавшийся Артуром, держал край телеги и болтал без умолку, пока Гарри прилаживал колесо на место. Так и узнал, что приехал тот из соседней деревни за покупками, а дома его ждёт жена и семеро детей, большая часть из которых уже давно выросла, но живёт по соседству со своими семьями. Для Гарри всё это звучало точно диво дивное: их с Дадли у Дурслей было всего двое, а малочисленные родственники поумирали давным-давно. — Слушай, — выдохнул Артур, вытирая пот с шеи. Они, наконец, закончили и теперь жадно пили воду из бурдюка. — А тебя здесь что-нибудь держит? Гарри опешил от такого прямого вопроса. Да, он сказал новому знакомцу, что сирота и живёт с дядей и тётей, не особенно жалующих племянника, но не понимал, к чему тот клонит. — А… что? — спросил парень, готовый в любой момент дать стрекача. Артур многозначительно посмотрел сначала на него, затем на телегу. — Ну, знаешь, помощник из тебя хоть куда, а лишние руки хозяйству никогда не помешают. Обижать тебя никто не будет, деньгами не обидим, едой и кровом не обделим. Понравился ты мне больно, а оставлять тебя тут — зачахнешь же, вон какой тощий, Молли точно переполошится. Гарри хотел было отказаться: само предложение казалось почти кощунственным, но Артур продолжил: — Потому и спрашиваю: тебя здесь что-нибудь держит? Есть причины оставаться? Или будешь и дальше прозябать в полнейшем одиночестве, так и не узнав человеческого отношения и тепла семьи? Гарри держал только Том, но… вряд ли он согласится уезжать: даже местный рынок для того был слишком далёким, а соседняя деревня и подавно. Да и если прийти за ним, тётушка заметит и не отпустит, как тогда быть? Было мучительно стыдно перед старым другом, но Гарри дёрнул плечом. Это же просто кот, верно? Поскучает, конечно, но стоит ли из-за этого продолжать жить у Дурслей, когда, наконец, представился шанс всё изменить? Да и Гарри же не навсегда уезжает. Поработает, денег накопит и вернётся, покажет всем, что тоже солидный мужчина, а не просто негодный мальчишка, сынок двух забулдыг. Решительно кивнув, Гарри повернулся к Артуру, терпеливо ждущему ответа, и протянул ему руку: — Я согласен.

***

Солнце клонилось к закату, а Гарри всё не было. Том поднял голову, осмотрелся внимательно и глубоко вздохнул. Оставалось надеяться, что с человечком всё в порядке, но в быстро бьющемся сердце упрямо засела тревога, никак не желая уходить. Чуткое ухо услышало женское ворчание: — И где только носит этого поганца… Сбежал поди… А я ведь, дура набитая, ещё и денег ему дала в дорогу, выходит. Вот Вернон разозлится… Том подскочил и чуть не сверзься с ворот. Сбежал? Его Гарри? Нет, он не мог оставить Тома одного-одинёшенька, не после стольких лет крепкой дружбы. Или мог? Том сел и нервно забил по бокам хвостом. Он знал, что Гарри несчастен здесь, знал ведь, но и подумать не мог, что тот и правда сбежит. Без него. Без его Тома. Отбросив грустные мысли, он вновь удобно устроился на воротах и принялся терпеливо ждать, попросту не веря, что их история закончится столь нелепо. Гарри задержался, только и всего. Может, пришлось помочь кому из деревенских, или случилось чего… но он вернётся, обязательно вернётся! Гарри же всё-таки пообещал перед уходом. Но шли дни, недели, а он всё не приходил. Петунья даже начала подкармливать осунувшегося кота, который совсем зачах, но упрямо не слезал с ворот. — Преданный, как собака, так и не скажешь, что кот, — говорила она мужу и сыну, неодобрительно косившихся на Петунью — далеко не все шрамы зажили, а воспоминания об острых когтях были удивительно свежи. Вернон вообще предлагал пристрелить безумную тварь, но осиротевший кот никому не мешал и никого не трогал, так что ему решили ответить взаимностью. Одиночество. Том всегда был одиноким, но никогда это не ощущалось так остро. Так больно. Рождённый в глубине леса, не помнивший лица собственной матери — и сомневающийся, была ли она вообще — он никогда не знал тепла прикосновений и, конечно, не имел имени. Зачем нужно имя? Чтобы тебя кто-то звал. А если и звать-то некому, ни к чему оно. Не нужно. Вот и Тому было не нужно. В лесу отчего-то не водились звери, а если и приходили, то Том убивал их: от голода или скуки. Порой оставлял в живых, желая позабавиться после, но к тому времени успевал забыть про гостей, и тогда уже их поглощал лес. Люди тоже забредали. Быстро умирали, правда: от голода или страха. Лес тоже старался нагнать жути и запросто сводил с ума пришлых, наслаждаясь чужим безумием от души. Тому люди не нравились: они либо пугались его, либо пытались убить. И тогда Том стал убивать их первым, посчитав это за странноватый обычай. Да и шума меньше. Когда привык к тишине такой бескрайней, что шорох травы слышится за многие мили, даже шёпот разговора кажется нестерпимо громким. И Том старался заглушить его — любыми способами. Лесу это было не по нраву — ну, да и пошёл он. Том его мнением не интересовался, если честно. Однажды глубокой зимой, когда становилось так холодно, что Том зарывался поглубже в снег, обнимал себя длинным хвостом и долго-долго спал, вдалеке послышался тихий плач. Том недовольно открыл глаза и стряхнул с лысой макушки навалившийся сугроб. Он и так не отличался жизнерадостностью и человеколюбием, а в мороз и подавно. И почему хнычущего человека не убьёт лес? Том отряхнулся и пополз в сторону нарушителя хрупкого покоя, намереваясь утихомирить его навсегда и вновь улечься спать до следующей весны. Но люди, похоже, здорово справлялись и без него. В сугробе валялась женщина, чьи длинные рыжие волосы пламенем горели на белоснежном снегу. Чуть поодаль Том заприметил мужчину — он уже не дышал и даже успел остыть, но его спутница, решившая продолжить путь в одиночку, не продержалась и мили. Вдруг женщина подняла голову, и её красивое лицо исказилось страхом. Сказать по правде, Тому давненько осточертели эти взгляды, да настолько, что он привык отрывать за такое людям головы, но тут его внимание привлекло иное. Женщина судорожно прижимала к себе свёрток и пыталась отползти от чудища, коим Том был в её глазах, но тщетно — замёрзшее тело слушалось слабо, и каждое движение причиняло нестерпимую боль. — Только не Гарри, пожалуйста… прошу, только не Гарри… мой единственный сыночек… — точно в бреду, умоляла она. Тонкие руки слабели, больше не могли держать увесистый свёрток. Том потянулся и спокойно поднял его, не обращая внимания на полузадушенный всхлип, полный ужаса. В тонком одеяльце обнаружился ребёнок с пронзительными зелёными глазами. Он не плакал, просто смотрел: внимательно так, будто совсем не боялся. Маленькие пальчики коснулись костяных наростов на голове Томе, и малыш вдруг заливисто рассмеялся. Рассмеялся. Будто Том вовсе не был чудовищем. Будто не убивал людей, точно прихлопывая надоедливых комаров. На него никто и никогда так не смотрел. Женщина отчаянно старалась подняться, но ноги не слушались, и она раз за разом падала лицом в снег. Из последних сил несчастное создание подняло голову и увидело обескураживающую картину: её сынок, её радость спокойно покоился в руках чудовища и улыбался беззубым ртом. Казалось, чудище вовсе не собиралось убивать ребёнка. Но и возвращать матери тоже. Робкая надежда окрылила женщину, и она взмолилась: — Можешь забрать его себе, только не обижай, прошу! Я умираю, но не хочу такой страшной судьбы для своего малыша. Если ты сможешь спасти его… Том склонил голову на бок. Говорить по-человечески он не умел, но речь понимал. Вот только как чудищу лесному спасти ребёнка? Тут не растёт ничего толком, а сырое мясо едва ли будет ему по вкусу. Что вообще едят люди? Том знать не знал. Женщина лихорадочно шептала: — Неподалёку живёт моя сестра с мужем… мы думали укрыться у них, но теперь… Пожалуйста, можешь отнести им моего сына? Казалось, она сама понимала, насколько безумна её просьба. Что она делает? Умоляет о подобном существо, гротескно похожее на человека, в глазах которого не видит ни сострадания, ни жалости, ни даже толики понимания. Женщине на секунду почудилось, что чудище съест ребёнка прямо у неё на глазах. Но сдаваться она не умела — слишком упрямая. — Его зовут Гарри, — сказала женщина и зачем-то начала выводить короткое имя на холодном снегу. Закончив, показала на малыша дрожащим пальцем: — Гарри. Внезапно, огонёк жизни, за который она крепко держалась, не давая потухнуть, погас. Глаза женщины потускнели, и она сломанной веткой упала обратно в сугроб. И больше не поднималась. Том, не мигая, смотрел на неё, а затем перевёл взгляд на ребёнка. Гарри. Он с удовольствием бы назвал странному малышу своё имя, если бы таковое было. Том напоследок погладил рыжие волосы — изумительный цвет, никогда таких прежде не видел — прежде чем отвернуться к подарку, который ему так любезно оставили. Он знал, что не сможет оставить ребёнка в лесу — иначе толку от подарка не будет — но сам факт грел его холодное сердце. Зимнюю тишь нарушало шуршание веток и скрип снега, придавленного длинным змеиным хвостом. В доме на окраине деревни отродясь не имелось собаки, так что некому было предупредить жильцов об опасности, чудом прошедшей стороной. Том бережно опустил свёрток на крыльцо и вывел пальцем на позёмке имя. Напрягся, стиснув зубы, отчего по телу пошла рябь, и вдруг возле недовольно захныкавшего ребёнка появился самый обычный чёрный кот, улёгшийся рядом и принявшийся отогревать своим теплом. Судя по визгу, сестра той женщины была отнюдь не рада незваному гостю. Том недовольно дёрнул ушами, надеясь, что несчастный малыш окажется в доме, а не в канаве — иначе все его усилия пропадут втуне. Сестра женщины всё же сжалилась над малюткой и подняла ребёнка, небрежно убаюкивая. Вдруг её взгляд зацепился за имя, выведенное чьей-то рукой на крыльце: Гарри. И рядом следы. Будто кто-то… полз? Охваченная страхом она подняла голову, проследив взглядом за странным следом. В темноте толком ничего не разглядишь, но женщина была готова поклясться — ребёнка принесли прямиком из леса. Со страхом она посмотрела на свёрток и увидела до боли знакомые глаза на сонном личике. На чудище ребёнок не походил, да и женщина — провалиться ей на этом месте, если ошибается! — уже поняла, кто перед ней. Племянник. Откуда он здесь взялся, и куда делась её сестра — женщина не знала. И знать не желала, сказать по правде. Перед глазами стояли пугающие образы: один страшнее другого, но в каждом её сестра обратилась в чудовище. Пришла из леса, оставила ребёнка и вернулась обратно, сгинув окончательно. По крайней мере, она очень на это надеялась. Так и подмывало выбросить пугающего ребёнка куда-нибудь в сугроб или, на худой конец, вернуть обратно в лес, но кто знает, что за тварь притащила сюда мальчика и не придёт ли по душу её семьи, если обо всём прознает. Скрепя сердце, женщина унесла племянника в дом. Том едва слышно выдохнул. Он словно наяву слышал мысли человека и переживал, как бы те не воплотились в жизнь. Но обошлось — Тому можно было возвращаться домой и вновь наслаждаться сладким зимним сном. Когда он решил навестить свой подарок, стояло жаркое лето. От деревьев шёл густой, пряный аромат, который хотелось вдыхать полной грудью и крепко-крепко обнять. Сквозь могучие кроны почти не проникали солнечные лучи, да и неба было не видать, но Том всё равно повеселел. Доползя до границы леса, Том вновь обернулся чёрным котом и уверенно побежал в сторону знакомого дома. Во дворе расхаживали только толстенькие курицы да петух с облезлым хвостом, так что Том запрыгнул в открытое окно. Его приход остался незамеченным — и славно — и кот спокойно замотал головой, озираясь. В кресле сидела сестра женщины и что-то мастерила, а за столом сидел мальчик. Том просиял было и уже хотел подойти ближе, как вдруг опомнился. Что стало с его подарком? Откормлен так, что больше свинью напоминает, чем человека. Голубые глазки заплыли, а светлые тонкие волосы скособочились в сторону. Том недовольно мотнул хвостом, а потом вдруг понял: это же не Гарри! Не его Гарри. У Гарри глаза были зелёные-зелёные, а пушок на голове — чернее ночи. Но где тогда его мальчик? Том залез в каждую щель дома, но никого не нашёл. Однако знакомым запахом было пропитано всё вокруг — Гарри точно жил здесь. Пропажа обнаружилась в сарае: забраться туда оказалось подлинным испытанием, единственное окошко высилось далеко-далеко, а двери были сделаны на совесть. К счастью, в дальнем углу обнаружилась трещина — как раз под стать коту. Вид подарка вновь расстроил Тома. Теперь на него смотрел не очаровательный малыш с носиком-пуговкой, а тощий заморыш, на которого и смотреть-то больно. Он приблизился, и мальчик испуганно вскинулся, услышав в тишине сарая шуршание. На Тома, пусть и не разглядев его толком в соломе, смотрели два широко распахнутых зелёных глаза. На него смотрел его Гарри. Сестра той женщины и её семья относились к подарку Тома просто отвратительно. В лесу было не сказать, чтобы весело, потому Том решил остаться подле ребёнка и защищать его от невзгод. Лес, правда, непрестанно зазывал Тома домой, и игнорировать тоскливые песни не всегда получалось, но Гарри спокойно относился к отлучкам своего нового — впрочем, единственного — друга, а семья перестала обижать его почём зря, так что Том не особенно волновался. Волноваться он начал, когда Гарри не вернулся домой.

***

Дурслей не особенно заботила пропажа племянника: Вернон больше переживал за мешочек со звонкими монетками, а Петунья вздыхала по полезному помощнику — но в целом исчезновение Гарри их, пожалуй, даже радовало. Гость из леса навсегда останется гостем из леса, сколько бы лет ни прошло. — Наверняка вернулся, паршивец, в то гнилое болото, из которого вылез, — уверенно заявлял Вернон, а семья только поддакивала. Том старательно вслушивался в разговоры и злился: ничего нового он так и не узнал, а в лесу Гарри совершенно точно не было. Злило его и то, что мальчика явно не собирались искать, пустив всё на самотёк. Им было наплевать, приключилась ли с ним беда, обидел ли кто или увёз насильно с собой. Им всегда было наплевать на Гарри, а теперь Тому стало наплевать на них. Дерево под кошачьими когтями жалобно затрещало.

***

Товарки на рынке, вопреки обыкновению, не голосили во всю глотку, а тихонько перешёптывались и хихикали, поправляя платки и подкрашивая ягодным соком бледные губы. Некоторые даже умудрялись залихватски подмигивать, но тут же заливались стыдливым румянцем под громкий хохот подруг, любуясь невесть откуда взявшимся красавчиком. Том недовольно дёрнул плечом. Идти сюда было глупой затеей с самого начала, но сидеть вечно на воротах ему тоже не улыбалось. Давно стоило приняться за поиски Гарри, но слишком сильна была привязанность к лесу: уже сейчас Том чувствовал щемящую тоску в груди и отчаянно силился отогнать вой, раздававшийся за деревней, но ввинчивающийся в уши не хуже комариного писка. Хотелось развернуться и бежать без оглядки под защиту тяжёлых крон — подальше от сальных взглядов тех, чьи головы Том мог оторвать с лёгкостью… но людей оказалось слишком много, а рисковать лесному чудищу отнюдь не хотелось. Зачем он вообще сюда пришёл? Писать Том не умел — а деревенские не шибко-то и читали, сказать по правде — а говорить уж подавно. Подходить к местным женщинам не хотелось: отчего-то Тому подумалось, что это они его слопают и не подавятся. В человеческом теле он самому себе казался каким-то маленьким и слабым, а посреди толпы и вовсе жалким. Однако вдруг удача, наконец, улыбнулась ему. Посредь толпы Том углядел неприметного с виду старичка, чья морщинистая кожа напоминала ссохшуюся под летним пеклом землю. Ловко увернувшись от женщины с коромыслом и ватаги детишек, он направился прямиком к своей добыче. Когда на лицо старика упала тень, тот медленно приоткрыл слезящиеся глаза. — Хочешь чего, малец? — надтреснуто-тихим голосом спросил он. Том робко кивнул и изобразил целую пантомиму: показал на себя, а затем чуть опустил ладонь, надеясь, что не ошибся с ростом; потом дёрнул чёрную прядь своих волос и, воодушевившись, чуть не ткнул себе в глаз, после чего сунул под нос старику травинку. Тот наблюдал за потугами юноши благосклонно, даже развеселился немного. Крякнув, старик снова прикрыл глаза. — Не Гарри, случаем, ищешь? — вдруг спросил он. Том неверяще заулыбался и закивал, хотя старик его не видел. Впрочем, тот и так всё понял. — Давно он ушёл. С мужиком рыжим, что тот горец, — приоткрыв один глаз и увидев искренний испуг Тома, старик благосклонно уточнил: — Не переживай, ушёл по доброй воле, улыбался даже. Не серчай, здесь он был несчастен, а там, глядишь, обретёт счастье. Том слабым кивком поблагодарил старика и побрёл обратно на окраину деревни. Он не заметил, как мимо с диким воплем пронеслась миссис Фигг, вусмерть перепугавшая жителей деревни известием о том, что Дурслей кто-то зверски растерзал в их же собственном доме. Будто если бы их растерзали в каком-нибудь другом месте, это оказалось бы не так страшно. От этой отчасти нелепой мысли Том усмехнулся и зашагал быстрее — в сторону родного леса. Он даже не чувствовал себя преданным, ведь понимал, что для Гарри и правда так будет лучше. А Том… Том переживёт. *** Если рай, обещанный Господом Богом — а вернее, приходским священником — существует, то Гарри готов был биться об заклад — это соседняя деревня. В кои-то веки в его жизни не осталось места косым взглядам, пренебрежению и окликам сквозь зубы. Семья Уизли была по-настоящему добра к нему, радуясь новому помощнику, как родному, а Гарри и сам не заметил, как с головой погрузился в шебутную кутерьму, и мимо пролетело целых полгода. Артур поселил его в своём доме, где кроме жены Молли жили младшие дети: Рон и Джинни. Рон любил поворчать на братьев, погоду и недосоленный суп, но зато знал целую кучу презанятных историй, которые Гарри слушал с искренним удовольствием. В такие моменты Рон преображался на глазах: становился шире в плечах, взрослее и даже, пожалуй, ещё выше. А Джинни… Она затмевала собой солнце. Джинни тоже любила поворчать, но не для острастки: нет, в ней непрестанно бушевала буря эмоций, напоминая вихрь осенних листьев, подхваченных октябрьским ветром. Ярость и гнев сменялись столь же страстным и ярким воодушевлением, Джинни умела заливисто хохотать, запрокинув голову, и так ударить кулаком по столу, что даже старшие братья испуганно вжимали головы в плечи и лепетали что-то бессвязное. Джинни ездила верхом без седла, не боясь даже необъезженных мустангов, и с громким гиканьем неслась по полям: Гарри любовался прекрасной фурией, с лёгкостью представляя в веснушчатых ладонях двуручный меч. Казалось, девушка родилась не в том времени: ей больше к лицу были ратные подвиги да отрубленные головы драконов, чем прялка и жаркая печь. Но Джинни не возражала против такой судьбы и с лихвой тратила свой огонь на других. На Гарри. Парень не мог взять в толк, чем сумел привлечь внимание такой удивительной девушки. И на робкий вопрос получил лишь лёгкий подзатыльник — точно пёрышком по голове провели — и ласковое «дурачок». Гарри мялся рядом с Джинни, чувствовал себя слабым рохлей, неспособным признаться в собственных чувствах, пока однажды она не сказала с широкой улыбкой: — А давай поженимся? Не волнуйся, моей силы с лихвой хватит на нас обоих. Эта невозможная девушка с непринуждённой лёгкостью растаптывала устои и морали, которые Дурсли и деревня выстраивали у Гарри в голове. Чуть не заплакав от счастья, он крепко поцеловал Джинни в щёку: — А давай! Гарри здорово переживал, что родители Джинни будут против, но те просияли хлеще начищенных медяков. Оказалось, чета Уизли боялась, что быть их единственной дочурке старой девой: даже старшие братья страшились мощи её гнева, а о местных пареньках и говорить не стоит. А что до Гарри — тут Молли успокаивающе похлопала его по руке — так он на себя наговаривает. Работник из него вышел отменный, сам вежливый, обходительный да хозяйственный, и Джинни любит искренне — они с мужем и не мечтали, что их дочь, наконец, обретёт долгожданное счастье. Свадьба в приходской церкви, песни в честь молодых и долгие пляски, от которых болят ноги, а губы так и норовят растянуться в улыбке: всё завертелось так быстро, что Гарри и выдохнуть толком не успел. Он и сам не знал, чего так торопится, казалось, будто времени им с Джинни отведено до смешного мало, и надо бы успеть насладиться хрупким счастьем, пока не разбилось вдребезги. Гарри даже отправил весточку Дурслям: быть может, получит благословение или приглашение погостить, но Вернон точно потребует вернуть украденные, пусть и без злого умысла, монеты — и с нетерпением ждал ответа, крепко обнимая новоявленную жену. Ответ ударил под дых. Дурсли умерли — вернее, были зверски растерзаны каким-то диким зверем — вскоре после отъезда Гарри, просто ему не потрудились сообщить. Плакать и горевать не хотелось. Ничуточки не хотелось, но Гарри плакал, уткнувшись в веснушчатое плечо: всё же Дурсли, пусть неумело и неохотно заменили ему семью. Он не скучал по тумакам и оскорблениям, но терять родных всё равно оказалось больно, хотя Гарри искренне старался поскорее прийти в себя. Между делом выяснилось, что во владении мужчины теперь имелся целый дом, который стоило или продать, или же… — Джинни, — выдохнул он, сильно сомневаясь, что жена, бесконечно привязанная к семье, согласится, — а давай переедем в мою родную деревню? Тут и недалеко совсем, и сможем всё сами делать, без… Без внимательного пригляда тёщи, без оравы братьев, их жён, детей… Гарри правда нравились Уизли, вот только этой семьи было слишком много для него одного. Тепло понемногу начинало обжигать, а объятия — душить. Но он не мог заставить себя произнести подобное вслух. Однако Джинни прекрасно его поняла. И улыбнулась. — А давай.

***

Уютную тишину леса вдруг нарушил непривычный шум. Том вскинул голову, пытаясь разобрать, что стряслось: забрались ли в его вотчину очередные заблудшие души, или же просто рухнула поодаль сухая ветка. Острый слух редко обманывал Тома, но отчего-то именно сейчас он перестал ему доверять. Шум явно доносился не откуда-то из глубин леса, а, напротив — за его пределами. Весёлые голоса, перестук молотка, бряцанье посудой: едва ли кто-то пришёл сюда, чтобы пообедать. Том никогда бы не подумал, что в таком обличие у него может столь заполошно биться сердце, грозясь выпрыгнуть наружу и самому проверить, не обманывают ли надежды. Не помня себя, Том вновь обратился в человека, напрочь позабыв, что для людей здешний лес — далеко не самое безопасное место — и ломанулся сквозь ветки, недружелюбно хлестнувших новоявленного юношу по лицу. Человеческие ступни оказались слишком нежными, в кожу больно впивались камни, а корни деревьев ставили предательские подножки, будто теперь Том стал жертвой, которую лес не желал выпускать из объятий. Больно-больно-больно… Но Том продолжал бежать, спотыкаясь и падая — пусть всё окажется пустой мечтой, будь он проклят, если опустит руки и откажется проверять безумную догадку. Неужели Гарри вернулся? Выбрался Том из леса уже затемно. Тело ныло, украшенное многочисленными синяками да ссадинами, но юноше было наплевать: в окнах до боли знакомого дома виднелся свет, отчего тонкие губы растянулись в полубезумной улыбке. За окном он увидел Гарри. Если бы Том мог, он бы завопил от радости. Знал же, что не зря разорвал Дурслей на кусочки: благодаря ему Гарри смог вернуться домой, не боясь придирок, упрёков и откровенных угроз. И они с Томом снова будут вместе, год за годом, проводя время в неописуемом счастье. Вдруг его многострадальное сердце ухнуло вниз и разбилось вдребезги. Его Гарри обнимал за талию и осыпал поцелуями какую-то незнакомую Тому женщину. Похоже, он опоздал. Понурив голову, Том отвернулся и шагнул было вновь под успокаивающую сень деревьев, но отчего-то помедлил. Почему вообще именно он должен уходить? Том знал Гарри столько лет, защищал, потом терпеливо ждал его возвращения и готов был провести остаток дней подле… Почему, собственно, его подарок должен достаться кому-то другому? Том стиснул кулаки с такой силы, что поранил ногтями кожу. Он знать не знал, что с ним творится, но не желал и дальше оставлять Гарри с этой… наедине. Заберёт, уведёт — да хоть бы и в лес, там Гарри никто не тронет и не обидит. Не отберёт. И никаких больше кошачьих обличий, твёрдо решил он. Может, увидев в Томе человека, Гарри ответит на его чувства? Окрылённый надеждой Том поднялся по знакомым ступенькам и постучался.

***

Удивительное дело — Том был благодарен одной рыжеволосой женщине за дивный подарок и возненавидел другую за то, что посмела этот подарок отнять. Впрочем, — подумал он, крепче обнимая любимого, — я споро вернул его обратно. Гарри мирно спал, привыкая к удушающей мощи проклятого леса. На груди его Том заприметил несколько засохших капелек крови и размашисто провёл по ним языком, отчего юное чудовище свистяще хихикнуло, но не проснулось — лишь прижалось поближе. Они отдыхали на лесной подстилке, переплетаясь хвостами так сильно, что стало не разобрать, где чей, а от калейдоскопа красок рябило в глазах. Тому нравилось любоваться переливами солнечного света, с трудом пробирающегося сквозь густые кроны, на чешуйках Гарри, что были точно в тон его собственным глазам. Поразительно, насколько они подходили друг другу, будто прекрасный подарок преподнесла ему не та женщина, а сами небеса. Впрочем, какая разница? Том улыбнулся и запрокинул голову. Гарри был обещан ему и теперь никогда не покинет. Не посмеет. Не сможет.

***

Давно ходили предания о проклятом лесе, передавались из уст в уста от родителей к потомкам. Над бесплодной землёй высятся мёртвые деревья, не поют на них птицы, не водятся в подземных норах звери. Любил лес полакомиться, не брезгуя даже жуками да лягушками, но скрашивали его жуткую трапезу именно люди. Спустя века пошла молва о том, что поселилось в проклятом лесу чудище, до того ужасающее, что не посмели его тронуть ни мёртвые деревья, ни гнилостный, спёртый воздух. И пусть прежде деревенские страшились заходить туда, но теперь ещё и запирали накрепко двери да окна: в отличие от леса, чудище могло прийти на огонёк. Храбрецы да глупцы — люди одного, сказать по правде, сорта — прилюдно бросали вызов незваному гостю и, вооружившись вилами, вламывались в его обитель, однако никогда не возвращались. С недавних пор легенда заиграла новыми красками: поговаривают, дескать, из проклятого леса доносятся человеческие голоса и весёлый смех. Поговаривают, по ночам жители видят тени, крепко держащиеся за руки и бродящие по спящим улочкам. Многое говорят, но правда одна: теперь люди, заблудившиеся в том лесу, возвращаются. И твердят о добром духе с пронзительно-зелёными глазами. Быть может, милостивый Господь ниспослал им ангела? Кто знает.