согретые холодом

если бы каждый раз, когда дазай шутил про "природную любовь к холоду" у достоевского, где-то умирал один эспер, то уже к третьему месяцу их совместной жизни в мире не осталось бы ни одного человека со способностями (включая их самих), но фёдор на эти слова никогда внимания не обращал. пусть он и вырос в самом северном из крупнейших городов мира, от неприязни к холоду его это не особо уберегло. в этом они с дазаем были похожи. удивительно, насколько сильно этот неприятный фактор влиял на осаму – абсолютно нетактильный, бо́льшую часть времени избегающий прикосновений других людей, он тихо материл коммунальные службы, опять задерживающие включение отопления, кутался в старый узорчатый плед, кажется, подаренный достоевскому ещё его ныне покойной бабушкой, и устало прижимался к этому демону. обхватывал худощавое тело обеими руками, неприятно задевая шершавыми бинтами бледную и слишком тонкую кожу, утыкался лицом ему в ключицы, щекоча шею вечно растрёпанными и колючими из-за плохого ухода волосами, и переплетал их конечности, словно пытаясь намертво вцепиться в него. достоевский слегка улыбался (слишком уж непривычно видеть такого тактильного и даже трогательного в своём желании прикасаться к нему дазая), проводил ладонями по его спине, вызывая табун мурашек на коже, и целовал его в макушку, отодвигая со лба давно отросшую, лезущую в глаза чёлку. дазай жмурился, как довольный кот, и, как ему казалось, буквально таял под чужими прикосновениями, улыбался ему в кожу, когда чувствовал, как холодные (и, как бы противоречиво это не звучало, не доставляющие дискомфорта даже сейчас) пальцы плавно проходят по волосам, с несвойственной фёдору бережностью распутывают прядь за прядью, не вырывая и даже не дёргая, чтобы не причинить боль. от всего этого осаму неумолимо клонило в сон, но он из чистого упрямства пытался противостоять этому желанию – что-то тихо рассказывал, только бы оставаться бодрым, обжигая кожу достоевского своим горячим дыханием, изо всех сил подавлял частые зевки и продолжал говорить, пока сонливость всё же не брала вверх и он не засыпал на груди у фёдора. достоевский слегка хмыкал, забавляясь от этого, и лишь повыше натягивал колючий, но очень тёплый плед, отдавая дазаю бо́льшую его часть – сам он к холоду был куда терпимее. узнал бы кто из подчинённых, что фёдор способен на такие мелочи, как забота о партнёре – ни за что бы не поверил, а от одной только мысли о том, как бы на это отреагировал вездесущий гоголь, тотчас поднявший бы шуму столько, словно случилось что-то невообразимое (например, труп из могилы вылез, или метель в июле началась), начинала болеть голова. проклятущая форточка, открытая настежь триста шестьдесят пять дней в году, в кои-то веки была закрыта.