Ромашки в его волосах

      

* * *

« give you everything you want, ask for nothing in return…»

             Солнце бережно ласкает щёки, пока в снежной мяте волос тонкими пальцами путаются крохотные ромашковые соцветия. Сону хихикает от того, как их стебли царапают нежную кожу головы, но позволяет лучшему другу украшать свои пышные локоны. Жмурится, улыбаясь и вздёргивая усыпанный веснушками нос ближе к ярким солнечным лучам. Вздрагивает всем телом, распахивая карамельные глаза, когда приятная нега и покой нарушается громким всплеском воды и криком с другого берега.       — Какие они всё-таки шумные, — шикает Чонвон над его головой, сплетая тонкие стебли и мятные пряди.       — Альфы, — только и выдыхает Сону, прилипая взглядом к блестящей от речной воды спине, с танцующим на бронзовых лопатках солнцем. Закрой ему глаза сейчас и он всё равно с точностью до последней родинки и шрама её обрисует. Потому, что это всё, что он мог до сегодняшнего дня: наблюдать, запоминать, влюбляться сильнее. Краснеть щеками от ответного, такого же изучающего и откровенного взгляда, но не прятаться за кого-то, как это делали другие омеги его возраста. Сону всегда выдерживал взгляд одного единственного альфы стоически. И не позволял никогда чужому взгляду с его сталкиваться вовсе. Лишь одному… Венок из тех же ромашек, что дремали сейчас в его локонах, сжимается взволновано в пальцах, как только альфа отворачивается, обрывая их зрительный контакт и вылезая из воды, встряхивая смоляными волосами.       — Надеешься, что он найдёт твой венок первым? — фырчит смешливо на ухо Чонвон, обнимая за плечи и глядя теперь на другой берег тоже.       — Надеюсь, что он и шанса другим его взять не даст, — шепчет Сону, не отрывая глаз от поджарого тела, крепких рук, схватившихся за тарзанку. Взметнувшейся вверх воды яркими брызгами.       — Ты ведь знаешь, что этот старинный обряд уже ничего не значит?       — Знаю. Но это будет многое значить для меня, Чон-и. Глаза их встречаются, и Чонвон дурашливо звонко чмокает Сону в щёку, возвращаясь снова к его волосам.       — Хорошо, что мне до этого всего ещё целый год, — ворчит он. — Не представляю даже, как смогу влюбиться в кого-то из этих шумных дураков. Сону улыбается лишь на это, отклоняя немного назад голову, пока Чонвон сплетает его короткие пряди в такие же короткие жгуты, закрепляя их цветами. Любуясь словно выточенным профилем альфы, что выбрало почти год назад его сердце. Вспоминая, как в такой же праздничный день они с Чонвоном кривились при виде скромных поцелуев от старших пар, образовавшихся звёздной ночью у традиционного костра. Он тоже не понимал, как сможет даже думать о ком-то из этих грубоватых и таких далёких альф. Но сквозь всполохи золотистого пламени, когда взгляды их ненадолго замкнулись друг на друге, Сону не понимал уже, как сможет жить без мыслей об альфе, укравшем его такие бесценные и трепетные чувства. Как сможет смириться с тем, что альфа, возможно, в эту ночь, спустя год, не ответит на его чувства?       

* * *

             Обряд старше самого толстого дерева в их лесу. И такой же бесполезный. Так всегда говорил Чонвон, когда они маленькими вились хвостом за его старшей сестрой, уходя к реке. Пока она помогала своим подругам плести венки, Сону и Чонвон плескались в нагретой солнцем воде и, ехидно хихикая, толкали цветы вдоль от берега альф. Получали нагоняй и жаловались родителям. А потом выросли так незаметно, что теперь младшие омеги вьются за ними, цепляясь за подолы рубашек и прося отвести их к воде. Только вот в отличие от них, младшее поколение в воде не резвится и шалаши из веток на окраине леса не строит. Высматривает уже с розовых пяток себе альфу на другом берегу. Сону над этим ласково потешается, а в душе затаённый страх теплит. А что, если его альфе вздумается выбрать кого помоложе? Ещё моложе, чем Сону, которому вот-вот стукнуло восемнадцать. С первой медью закатного солнца, лёгшего на его скрытые белоснежным хлопком плечи, Сону поднимается с травы, бросая обеспокоенный взгляд на Чонвона.       — Ты ждал этого год, Сону, — сжимает тот крепко пальцами хрупкие запястья, украшенные лёгким кружевом. — Мне тошно от ваших влюблённых взглядов. Я уверен, всё будет хорошо.       — Твоя поддержка… — качает головой Сону, но улыбается вымученно.       — В конце концов — это всего лишь старый обряд. Твой альфа должен выбрать тебя, а не какие-то там цветы.       — Посмотрю я на тебя в следующем году. Припомню эти слова сполна, когда будешь мышью трястись от волнения.       — Не родился ещё тот альфа, что сможет завоевать моё сердце, — важно вздёргивает подбородок Чонвон. В груди Сону расцветает облегчение от слов друга. Это отвлекает его, помогая приблизиться к берегу, не пошатнувшись. Чонвон тысячу раз прав, Сону знает. И венки эти — правда пережиток прошлого, который сейчас просто красиво смотрится для семейной истории, которые маленьким детям рассказывают родители. Такая романтика кажется многим куда интереснее обычного знакомства у костра, когда вам обоим уже за восемнадцать и вы…да, просто выбрали друг друга по каким-то причинам. Сону тоже думает, что такая романтика — бесценна. Когда ты ждёшь своих восемнадцати, чтобы иметь, наконец, все права быть выбранным. Когда наблюдаешь за сплетённым твоими руками венком, направленным к противоположному берегу, чтобы быть пойманным лишь одним единственным. А после замираешь в ожидании или уходишь к старшим, помогая готовить общий костёр. Каждый год всегда один для всех. Каждый год объединяющий лишь на один день два берега — омег и альф. Чтобы скрепились выбранные пары и познакомились ближе их семьи. Чтобы присмотрелись друг к другу младшие, не имеющие правда возможности пообщаться до совершеннолетия, но вполне имеющие право сожрать друг друга глазами за одну только жаркую ночь. Чтобы узнать — был ли ты выбран тем альфой, в которого влюблён или время твоё не пришло? Сону хотел бы сидеть на краю берега и неотрывно следить за венком из ромашек, пока тот не достанет до другого берега, но нервы его не железные, а вот хватка Чонвона на локте вполне. Он тянет его к костру, по пути рассказывая какие-то небылицы, будто видел в лесу двух омег, совсем не секреты друг другу рассказывающих. Заполняет встревоженные мысли пустой болтовнёй, впихивает в руки тонкие ветви и заставляет остаться рядом, подготавливая костёр. А после выдаёт вдруг то, от чего щёки веснушчатые огнём вспыхивают, сливаясь почти с багряным солнцем за их спинами.       — Романтика романтикой, а ты думал о том, что однажды понесёшь от него? — морщится Чонвон. — Вот ещё почему я влюбляться не хочу. Это же сколько проблем сразу. Бойся, что безответно, восемнадцатилетия жди, а потом…щенки, — в ужасе шепчет он, прикладывая ладонь к груди. — Ужасно… И правда ужасно. Ужасно, что Сону, думая об этом сейчас, так сильно хочет выглянуть из-за огромного конуса сложенных веток, чтобы посмотреть на берег альф. Ещё раз взглянуть на того, кто, возможно, уже меньше, чем через час — его выберет. Кто неизбежно станет альфой для его будущих щенков. Ужасно потому, что, думая об этом, Сону ловит себя на глупой улыбке и вспыхивающем в самом сердце тепле.       — Тебе смешно или ты сдерживаешь тошноту? — толкает его в плечо Чонвон, хмурясь под тёмной чёлкой.       — Я думаю, — выделяет Сону, прикладывая тыльную сторону ладоней к горящим щекам.       — О том, что зря отправил венок?       — О том, как мы с Чонсоном назовём наших щенков, Чон-и, — фырчит Сону, показывая скривившемуся другу язык.       — Ты мне больше не друг! — верещит тот, отскакивая в сторону. Сону смеётся. Чувствует, как легко проникает в лёгкие воздух. Как расслабляется он хотя бы на время, что альфы ещё не появились на их берегу. И правда думает. Думает о том, какой будет их с альфой первая в этом году встреча? Увидит ли он цветы, сминающие под собой смоляные пряди? Узнает ли, настолько ли горяча бронзовая кожа, какой кажется издали?       — Тебя заберут на тот берег, да? — вдруг тихо произносит Чонвон, когда старшие уже поджигают по низу костёр, а сумерки обнимают мягко окрестности с затонувшим в реке солнцем.       — Только после свадьбы, — Сону берёт его за руку, сплетая пальцы и прижимая крепкий замочек к груди. — И только, чтобы жить и обустраивать дом. Я смогу ведь быть на любом берегу и в любое время, как только…если мы с Чонсоном станем семьёй.       — Обещай, что будешь навещать меня хотя бы каждые выходные?       — Обещай, что будешь утешать меня, если в этот вечер моё сердце разобьётся вдребезги? Сону тоскливо улыбается, разделяя их руки, но обнимая друга за плечи. Прижимаясь к тёмной макушке щекой и наблюдая за разгорающимся костром, вокруг которого прыгают уже младшие омеги и суетятся, пытаясь поймать их, старшие.       — Он выберет тебя, Сону, — бормочет Чонвон в его шею. — Или я попрошу сестру угостить его рыбным пирогом со слабительным.       — Ты знаешь, что она никогда не пойдёт на такие гнусности, — смеётся во вспушённые волосы Сону.       — Но я знаю, как её альфа смотрит на неё. И она на него тоже. У вас с Чонсоном такой же пугающе влюблённый взгляд. Будто нет между вами реки и молчания длиной в год. Сону надеется, что альфа действительно выбрал его ещё тогда, у костра. И выбор свой не изменил, даже спустя год. Кружево на запястьях ощущается оковами, как только он слышит прибывшие к берегу лодки и грубоватые, но громкие голоса альф. Как только видит одобрительный кивок матери, заметившей явно того, кого Сону с замершим сердцем ждёт. Но от сковавшего страха — ни от Чонвона отцепиться, ни посмотреть в сторону не может. Прожигает лишь напуганным взглядом взвивающийся к темнеющему небу огонь. Слышит в самое ухо шёпот друга, разрывающего с трудом их объятия:       — Я же говорил. Чонвон уплывает из его рук, как и, кажется, сознание, но Сону из последних сил удерживает его, чтобы не упасть в обморок так скоро и глупо. Опускает только голову, роняя с мятных волос белоснежные лепестки себе под ноги, боясь взглянуть на подходящего альфу. По одному лишь древесному запаху, заполняющему до отказа лёгкие, понимая, что это Чонсон. Он так и не решается поднять взгляд, но, когда огненная ладонь альфы бережно накрывает его щёку, ресницы его, опускаясь, трепещут в предвкушении. Как и сердце заходится бешеной птичкой в грудной клетке, так и норовя вырваться, безумно колотясь о рёбра. Потому, что альфа может коснуться омегу этим вечером только, если им обоим уже есть восемнадцать. Только, если их семьи подтвердили возможный союз. Только, если…       — Я выбираю тебя, Сону. Вслед за сладостью слов, Сону ощущает такую же сладость мягких губ, осторожно прижавшихся к его. Коротко, но чувственно. Знакомясь и пробуя тоже. Он краснеет и улыбается смущённо, когда Чонсон поддевает веснушчатый нос своим и ласково обнимает ладонями горящее личико. Несмело поднимает свои руки, чтобы коснуться, наконец, альфы тоже, окутывая дрожащими пальчиками запястья, не скрытые широкими рукавами лёгкой рубашки. Кожа под его подушечками — ещё горячее, чем он представлял.       — Скажи же что-нибудь, — посмеивается Чонсон, лаская пальцами россыпь веснушек на пылающих скулах.       — Спасибо? — нежно хихикает Сону в ответ. Немного всё же смелея и приоткрывая глаза, чтобы рассмотреть черты лица альфы так близко, как весь год было нельзя. Как можно теперь будет до конца их дней…       — Это тебе спасибо, Сону. Улыбка на поцеловавших его губах даже в полумраке счастьем светится. Как должно быть и у Сону, потому что взгляд его замечает, наконец, примятый слегка, но всё ещё целый ромашковый венок на смоляных чуть влажных волосах. Его венок. Так идеально сочетающийся теперь с крошечными ромашками, вплетёнными заботливо в его мятные локоны.       — Мы можем пойти к костру и посидеть со всеми, раз всё только началось, — предлагает Чонсон. Но, не давая Сону ответить, почти сразу добавляет чуть тише: — А можем отплыть на мой берег и разжечь костёр только для нас двоих. Сону ни один из костров не нужен, потому что чувства внутри горят опаснее и ярче. Потому, что кожа, которой он теперь имеет право касаться — жжёт кончики пальцев сильнее, чем любое пламя. Но он отвечает то, что должен:       — Как скажешь, альфа. Чонсон лишь усмехается на эти слова, перемещая ладони со щёк Сону на покрывшуюся вмиг мурашками шею. И выбивает из маленьких лёгких последний воздух, нежно произнося:       — Скажу, что безумно влюблён в тебя. И у нас впереди теперь всё время мира, поэтому иди к другу и отдохни этим вечером, как следует. Он наклоняется ближе вновь, но мажет лёгким поцелуем по щеке, избегая губ. И, едва касаясь, шепчет в самое ухо:       — Я буду наблюдать за тобой, омега.        И глаз в самом деле не сводит, зачаровано следя за тем, как плавится в пламени костра карамельная радужка.              

« My love is you, my love you are. »