Разбивай и разноси

Когда будильник раздражающе пикает, показывая одиннадцать утра, а новостные каналы пестрят лишь событиями с фронта, Джейсон понимает: «жить дальше» ни хрена не получается. «Жить дальше» — излюбленная фраза мозгоправов и коронная фраза ЦКВС. Да и сам Джейсон любил её когда-то говорить. В две тысячи третьем на каждые нападки Ника он так и отвечал, мол, живи дальше, брат, забудь и смирись. Так говорить всегда было легко, а вот самому так жить едва ли получалось. И что в две тысячи нулевом, когда он пустил себе по вене; что в две тысячи втором, когда ему дали первого лейтенанта и влепили звание «лучший из лучших»; что в две тысячи третьем, когда его пребывание в Ираке закончилось миссией навылет, всё — одна песня. Побег от реальности, неудачная попытка спасти себя и бесконечное барахтанье на донышке бутылки. Всё в лучших традициях пробитого дна. «Какая же хуета» — любимая фраза Джейсона. Он говорит её чаще, чем моргает. Вторая любимая фраза — «как же меня всё это заебало». Под «заебало» Джейсон имеет в виду абсолютно всё: Ирак, войну, телек. К нему Джейсон присасывается, как к холодному пиву. Крутит новостные каналы и душит себя потоком информации. По ящику — сплошная война; строчка с «Ботиночная история» смешит Колчека. Покажи ему такое в две тысячи третьем, он бы тотчас залил Ирак свинцом. В две тысячи восьмом всё это его либо забавит, либо вызывает тошноту. Но тошноту ещё вызывают сигареты на голодный желудок и тяжёлое похмелье. Ничего не поделаешь, нервы — слабая удавка на шее — никак не задушит, зато хорошо изводит. Впрочем, Джейсону не привыкать. По приезде домой армейская привычка быстро собираться, носить опрятную одежду, быть везде как штык потупляется и раздавливается под тяжестью рутины. Под ней же раздавливается и Джейсон. Нью-Йорк хоть и выделывается рождественской красотой, сверкает гирляндами на огромных ёлках, пахнет свежевыпеченным печеньем, разложенным на прилавках — Колчека это только раздражает. Скромная квартира в Нью-Йорке — это то ли прощальный подарок от ЦКВС, то ли их тонкая шутка над хвалённым патриотизмом Джейсона, то ли просто уловка, чтобы держать его под контролем. Колчек не тупой, ставит на третий вариант. Он не удивится, если вдруг обнаружит в квартире скрытое видеонаблюдение. Скитлс ждало бы весёлое зрелище, если бы Джейсон решился привести домой девушку. Но, конечно, никакую девушку в квартиру он не приводит: сожители не разрешают, поэтому бесконечные побеги в острое удовольствие сгущаются терпким запахом пота в клубных туалетах, пока спёртое дыхание конденсатом растекается по зеркалу. А утром Колчек не помнит ни лица, ни внешнего очертания девушки. Секс без обязательств остаётся сексом без обязательств: он предупреждает об этом сразу, чтобы не было пустых надежд, напрасных слёз и дешёвых драм. Мыльной оперы ему и дома хватает. Он считай сериал вживую смотрит, только без возможности выключить. Крепкая, горчащая на языке сигарета и холодная текила в стакане — мощный удар по организму, зато мозги отдыхают. Проблемы рассасываются, позволяют забыться на пару часов, а потом правда накрывают с головой, как снежная лавина. Или звонкий удар половника о сковороду. Джейсон в сравнительных оборотах не силён, с этим к Эрику надо обращаться. Джейсон силён в постоянном желании догоняться. Спирт и сигареты делают своё дело; не аперы, конечно, но тоже сойдут. С аперами, как и в целом с наркотиками, у него напряжёнка: нехватка денег встаёт поперёк горла, а соскок обойдётся ему очень дорого. Это тебе не бутылка текилы и пачка сигарет сверху. Это — шесть лет ремиссии в ту же братскую могилку, коих Джейсон повидал достаточно, чтобы на трезвую голову не спать по ночам. Колчек не потянет такое ни морально, ни физически, ни финансово. Впрочем, он прекрасно понимает, что болтается на другой стороне зависимости. И что от наркоты ты скрючиваешься, что от алкоголя, — всё один конец с пулей, пущенной аккурат в лоб. Такая ирония. Мисс Янг бы её не оценила. Мисс Янг, под стать своей фамилии, молодой психолог, приставленный к Колчеку. Именно что приставленный. ЦКВС отправили того в Америку с подарочным набором, будто бабушка вернула внука к родителям. Щедрость из всех щелей, но Колчек не дурак: цену за всё это знает. Молчит в тряпку, хоть и бесится. Точнее, с него бесятся, а он бесится, потому что все вокруг бесятся. ЦКВС тоже не дураки: только идиот сразу усыпит боевую собаку, однажды потерпевшую неудачу. За ней лучше следить и делать всё возможное, чтобы её боевые навыки пригодились в другом месте. Такую собаку, как Джейсон, пустить под комбайн — настоящее кощунство. Мисс Янг в него верит. Каждую сессию, оплачиваемую родиной — храни её боже, конечно — повторяет ему это, мотивирует. Джейсон сначала раздражается: каждая фраза «у вас всё получится» вызывает в нём зудящую в кулаках агрессию; но потом он привыкает. Мисс Янг не виновата, что у Джейсона куча проблем в голове и с головой. Он у неё ради того, чтобы решить все эти проблемы. Мисс Янг записывает каждую ключевую фразу Колчека в ежедневник, потом пронизывает его взглядом и задаёт напутствующий вопрос. И так раз за разом, пока не иссякнет время. У неё непроницаемое лицо, и Колчек не знает, что она действительно о нём думает. Он даже не знает её имени, поэтому всё больше думает, что та не просто психолог, а обученная ЦРУ-шница. А ещё мисс Янг красивая. Прямо типаж Джейсона: с веснушками, с округлыми бёдрами в строгой серой юбке, с красиво уложенными тёмно-русыми волосами, с ровным станом и уверенностью в глазах. Взгляд пронизывающий, цепляющий, — всё как он любит. Ему даже интересно: её специально так подобрали, чтобы вызвать интерес или это ему так повезло. Мисс Янг в постель не затащишь, она знает все эти хитрости. Да и Джейсон не хочет: психолог всё-таки. В глаза потом не посмотришь. Хотя если бы он встретил её в две тысячи третьем, в Ираке, то приложил бы всё возможное, чтобы без последствий нарушить субординацию. Либидо на войне сильно скакало и порой плевать было, что ты спишь в окружении собратьев. Джейсон знает, потому что он не раз затыкал уши подушкой, чтобы не слышать чужой надрывное сопение под простынёй. Весело было. Жаль, что не долго. Встречи с мисс Янг у Джейсона проходят каждый четверг, в час дня. Четверг он выбирает не просто так, а целенаправленно и продуманно. В четверг он вываливает ей свои мысли, обсуждает их, а потом с временно пустой головой напивается вусмерть и уходит в отрыв. Оргазмы на пьяную и лёгкую голову лучше. Выходные проходят быстро. В понедельник наступает знакомая до скрежета зубов рутина — и вот в голове снова целая вереница спутанных мыслей. Джейсон приходит с ними к мисс Янг в двенадцать, потому что сожители решают устроить очередные разборки, а Джейсону до тошноты надоело слушать одно и то же каждый раз. В зале ожидания раздражающе ярко, куча журналов на маленьком столике и грёбаная канарейка в клетке, чирикающая каждую секунду. Колчек раздражается ещё сильнее и думает, что если бы не администратор, то он бы точно свернул шею птице. Администратор лениво щёлкает каналы на телевизоре, натыкается на новостной, и Джейсона снова воротит от очередной военной рубрики. Он пытается спастись журналами, но в итоге читает предлагаемую на стенде брошюру с различными психическими заболеваниями. Начитавшись, он вдруг понимает, что ему нужен, наверное, не психолог, а прямо психиатр с кейсом медикаментов. И со смирительной рубашкой в придачу, потому что канарейка вымораживает его настолько, что он вплотную подходит к клетке и просаживает несчастную птицу гневным взглядом. Одна из тем сегодняшнего разговора: неконтролируемая агрессия. — Мистер Колчек? Мисс Янг приходит, когда часы показывают без двух минут час. — Да, — отвечает тот и отрывает взгляд от птицы. Он не замечает, с какой силой сжимает ладони в кулаки. Зато замечает мисс Янг и, едва улыбнувшись, протягивает руку в сторону кабинета. В её кабинете всегда прохладно. Летом работает кондиционер, а в остальное время открыто окно. Джейсону, избалованному техасской жарой, поначалу было зябко, но он быстро привык. Импровизируй, адаптируйся, преодолевай, чёрт возьми.В конце концов, холод его отрезвляет. — Как прошла ваша неделя? — мисс Янг садится напротив Джейсона и достаёт толстый дневник. — Как всегда, — пожимает плечами он и громко кашляет в кулак. — Пил, курил, трахался. Хотите меня спросить, что я при этом чувствовал? — А вы хотите поделиться? — Ничего я не чувствовал, — качает головой тот. — Только когда избил пьянь в клубе стало как-то… легче. — Вы подрались? — удивлённо спрашивает мисс Янг. — Ага. Но они сами ко мне полезли, а я просто не нашёл… э-э, как вы там говорите, — он чешет затылок, а затем ухмыляется. — Не нашёл весомых аргументов, чтобы остановить себя от драки, во. — Как они вас спровоцировали? — Что-то сказали про мои татуировки… Не помню, что именно, но это выбесило меня. А потом секунда, и вот они уже лежат все в крови, а я чувствую облегчение. — Вас задевает, когда кому-то не нравятся ваши татуировки? — Нет. Просто не нравится, когда кто-то пиздит про то, что не знает. Мои татуировки — то, ради чего я жил все те года и ради чего вытерпел, мать её, ломку и адские тренировки. И это всё не для того, чтобы какие-то пьяные мудилы пиздели что-то про них. — Значит, они оскорбили ваши татуировки, а вы восприняли это оскорбление как унижение… — Америки? — подхватывает Джейсон, выгибая бровь. — Нет. То есть, да, наверное. Скорее, как унижение моих товарищей… — он ещё раз громко кашляет и поджимает губы. — Блять, да не ебу я! Я просто разозлился и вышел из себя, а потом… Потом я ещё в магазине подрался. — Из-за чего? — Да мужик стоял ко мне вплотную, в шею дышал. Я сначала по-человечески его попросил, мол, мужик, съеби на пару сантиметров от меня, а он стал залупаться. Ну и слово за слово… — Вы часто дерётесь? — Смеётесь? Я морпех. — Это значит… — Блять, конечно, я дерусь. Но суть в другом, — Джейсон отводит взгляд в сторону и облизывает пересохшие губы. — Мне это нравится. — Драки? — Боль, — поправляет он. — Мне… понравилось причинять боль, понимаете? Когда я срываю свою злость на ком-то, мне становится легче. И это меня пугает, я… Я хотел тут вашу канарейку придушить. — Пожалуйста, не надо, — мисс Янг как-то снисходительно улыбается, и Джейсон потупляется во взгляде. — Она мне дорога. — Ладно, не буду, — пожимает плечами он. — Да я и не собирался на самом деле, я просто… Блять. — Всё хорошо, мистер Колчек. Продолжайте. — В ваших брошюрах написано много медицинской херни. Что там у меня? Шизоидное расстройство с неконтролируемой агрессией? Как вы там у себя называете психов, которые знают, что они психи? — Склонность к насилию — одна из распространённых послевоенных травм, мистер Колчек. Но мы здесь не для того, чтобы поставить вам диагноз. Мы здесь, чтобы… — Да знаю я. Проработать мои проблемы без ярлыков. Знаю. Но вы сами понимаете, что мне нужны таблетки и явно не психолог. — Вы это в брошюре прочитали? — Нет. — Тогда почему вы решили, что… — Хотите расскажу о моих сожителях? — перебивает её Джейсон. Мисс Янг смеряет его задумчивым взглядом, что-то фиксирует в дневнике, скребёт ручкой по бежевой бумаге и сглатывает. Джейсон подмечает каждое её действие, каждый эмоциональный след, ищет в чертах её лица отвращение к нему. — Расскажите, — мисс Янг поднимает взгляд и расправляет плечи. Она готова его слушать, а Джейсон впервые готов вывернуть свою душу наизнанку. — Мёрвин и Джоуи… Они классные парни, весёлые. Шутят каждую минуту. С ними не напряжно. Они единственные, кто не делают мне мозги. Эрик, Ник и Рейчел — это ёбаный любовный треугольник. Я каждый раз слышу, как они выясняют отношения, кому достанется Рейчел, а та не может, блять, наконец определиться, чей хер ей нравится больше. Но если вы спросите меня, то ей надо было обоих послать, потому что Эрик — ходячий калькулятор, скучный до опизденения, а Ник — нытик. Но романтик с добрым сердцем. Я вообще удивился, когда узнал, что Альфа-Сука запала на него. Оказывается, бабам с яйцами могут нравиться плюшевые мишки. Прикол, да? Но это ещё не всё. Ещё там живёт Кларисса. Она учёная, но с ней не так скучно, как с Эриком. И ещё она мастак на подколы, мне нравится с ней перебрасываться шутками. Иногда это расслабляет, а иногда напрягает. Но у нас с ней есть кое-что общее: мы оба заебались от разборок любовного треугольника. Ещё есть Салим, он иракец. Его сын в Лондоне учится, смышлёный парень. Салим хороший отец, на войну ради сына пошёл, так-то ему плевать, под кем Ирак ходит. Лишь бы сын был жив и здоров. Я его понимаю, но мы с ним не разговариваем. Точнее, я с ним не разговариваю. Мне ужасно стыдно. Мне вообще перед всеми ними ужасно стыдно, но перед Салимом больше всего. Джейсон замолкает, поджимает губы, поднимает покрасневшие глаза к потолку и сцепляет дрожащие ладони в замок. — Почему вам стыдно? — осторожно спрашивает мисс Янг после двух минут молчания. — Подождите, мне тут ебучий водопад остановить нужно. Джейсон из тех людей, кто понимает: плакать человеку можно и нужно. Это нормально, но он всё равно ненавидит это в себе, потому что считает слабостью. Джейсон слабость себе не позволяет, но она всё равно выливается из него — и так каждый раз, когда он ковыряет какую-то рану в своей голове. А не ковырять не получается: рана каждый раз пестрит перед ним и манит до раздражения. Она даже зажить до шрама нормально не может, потому что Джейсон каждый раз её бередит и не может остановиться. Плакать — нормально, но у Джейсона не всё так просто. У него простые слёзы грозятся перейти в целую истерику, поэтому он шмыгает носом и прячет лицо в ладонях. Мисс Янг выжидающе ждёт, а Джейсон прокручивает в голове всё сказанное и понимает, что эта ноша слишком тяжёлая и что его плечи, выточенные морпеховской тренировкой, оказываются недостаточно крепки, чтобы вынести такой груз. Вперемешку с презрением ко всему, внутри него зарождается ненависть к себе. Она тянет за собой очередное чувство вины и душит им. Джейсон снова шмыгает носом, сжимает челюсти и жмурится. За слезами мисс Янг не разглядеть: её силуэт расплывается в глазах, пока тремор прошивает тело и пускает по нему мурашки. Весь организм Колчека кричит и просит помощи. Он смаргивает слёзы, вытирает их кулаком и смотрит на сочувствующую мисс Янг. Весь её вид говорит о том, что она готова слушать дальше. Весь вид Колчека говорит о том, что он хочет застрелиться. Пустые красные глаза, дрожащие губы, холодные ладони и дёргающая нога. Он знает: ему нужна помощь. Но он совершенно не знает, что делать дальше, потому что помощь не помогает. Она просто проходит сквозь него, но не остаётся в нём, не остужает раскалённые нервы, не унимает горький плач, не ослабляет сухую верёвку на шее. — Господи, какой пиздец, — сокрушённо выдыхает он и снова прячет лицо в ладонях. Он ненавидит плакать не только потому, что это претит его выклейменным в голове принципам, но ещё потому, что сложно дышать и в ушах звенит так, будто сердце решило одним пульсом разорвать барабанные перепонки. Ком вплотную стоит в горле — его ни выплюнуть, ни проглотить. Только задыхаться с ним. Сквозь набат в ушах Джейсон слышит звон стекла и льющуюся воду, а в следующее мгновение видит перед собой протянутую руку со стаканом. Мисс Янг держит дистанцию, потому Колчек с лёгкостью может оттолкнуть её — тогда стакан полетит в сторону и разобьётся на множество осколков, которые они потом в две пары рук будут собирать. Джейсону будет до ужаса стыдно за всплеск агрессии; смотреть в глаза мисс Янг станет в разы труднее, поэтому он просто берёт стакан и лихорадочно осушает его за пару секунд. Вода течёт по губам, хлюпает во рту, но ком не проглатывается. Он будто прибит в глотке гвоздями: они и держат, и режут, и давят — всё в одно мгновение. Джейсон сжимает ладони на коленях и зажмуривается. Нет сил даже поблагодарить, но мисс Янг понимает: ему для начала нужно прийти в себя, а потом уже благодарить. На подкорке сознания шевелятся мысли, как черви в мёртвой крысе. Таким он себя чувствует: мёртвой, мать её, крысой. Мисс Янг сказала бы что-то о самоуважении и о том, что Колчек не должен так себя называть, даже если и винит себя. Только Джейсон не может избавиться от чувства, будто всё его тело наполнено отвратительной гниющей жижей. Джейсон молчит, считает тиканье настенных часов и сжимает челюсти. На смену чувства копошения червей приходит чувство полнейшего опустошения, будто кто-то взял и выпотрошил его, оставив одну лишь кожу. Джейсон думает, что сегодня он напьётся не то что вусмерть. Он напьётся до полнейшей отключки, чтобы хотя бы сутки проспать, не просыпаясь. Джейсон думает, что сначала он выкурит несколько пачек сигарет, а потом уже напьётся. А может сделает всё разом, чтобы сразу вырубиться и не слышать очередную ругань, очередные шутки, вопросы, сопли. Словом — хрень, дробящую его, как в мясорубке. Джейсон молчит, а вместе с ним молчит и мисс Янг, только смотрит на него с сожалением. Он это сожаление не принимает: не заслужил. Хочет огрызнуться, но вовремя прикусывает язык. Мисс Янг не виновата в его проблемах. Джейсон молчит, и молчание его громкое, свистит в ушах сиплым дыханием заложенного носа. В этом молчании и бесконечная усталость, и печаль, и крик о помощи. Ему в юношестве вбили, что просить помощь — удел слабых. Помоги себе сам и спаси себя сам. Он столько лет жил без помощи, что теперь сочувствие мисс Янг он воспринимает либо с агрессией, либо с истерикой. Его научили быть сильным, но не научили позволять себе быть слабым. Хотя бы иногда. И теперь у Джейсона просто куча проблем, которые он копит в себе, а потом взрывается вот так, сидя в кресле, дёргая ногой, стуча пальцами по коленям и дрожа всем телом, потому что нет сил. Сил больше нет. — Нам сейчас лучше помолчать или мне спросить вас о чём-нибудь? — мисс Янг прерывает молчание. Джейсон рефлекторно поворачивается к часам и понимает: до конца сеанса осталось около десяти минут. — Спросите. — Вы говорили, что вам стыдно перед вашими сожителями. Почему? — Потому что я им нужен. Я им был нужен и нужен до сих пор, а я не могу ничего поделать… Я не могу. — Что вам мешает? Джейсон вдруг заходится громким, кашляющим смехом, сгибается пополам, задыхаясь и содрогаясь. Он хохочет так громко, что смех отчеканивается от гулких стен и звучит в комнате надсадным кашлем. Он резко разгибается и снова прячет лицо в ладонях, смеётся в них, пачкая слюной, зажмуривается, а потом цепляется одной рукой в подлокотник. Его трясёт так, будто он приговорённый к электрической казни заключённый, по телу которого пустили мощную струю тока. — Мистер Колчек? — осторожно зовёт мисс Янг. Джейсон её не видит: припадок занимает всё его внимание, скручивает пополам, а когда отпускает, он впервые видит на лице психолога настороженное беспокойство. — Что мне мешает? — хрипло повторяет он. Смеяться ему больше не хочется. Ему хочется орать, драть глотку истошным криком, биться о стену, колотить её до крови на костяшках, чтобы хотя бы на секунду — хотя бы на одну единственную секунду — не чувствовать всю тяжесть этого грёбанного мира. Колчек тянет дрожащие губы в улыбке, прикусывает внутреннюю сторону щеки, а затем резко наклоняется к мисс Янг. — Хотите знать, что мне мешает? — Да, мистер Колчек. Он ещё сильнее растягивает губы, вцепляется руками в подлокотники и расширяет ноздри. Весь его вид внушает ужас и печаль, но первое мисс Янг всё же скрывает, хотя Колчек видит, что ей ужасно неуютно. Возможно, сегодняшний Колчек — уже не её случай. Сегодняшний Колчек уже не человек, которому нужна помощь мисс Янг. Сегодняшний Колчек — человек, чей плач уже не похож на крик о помощи. Он похож на истошное рыдание разрывающегося на части человека. Джейсон сглатывает свербящий в глотке смех и раскрывает мокрые от слюны губы: — Дело в том, — он ещё раз громко кашляет и кривит рот, — что они все мертвы.       

***

Когда психолог даёт свой номер телефона со словами «звоните, если будет совсем плохо» — это красный флаг. Джейсон знает. Это значит, что в твоей голове механизмы настолько не смазаны маслом, что ещё один треск — и вся система рухнет. И ты тоже рухнешь. Посреди людной улицы или дома, запершись в ванной, лёжа на холодном полу с высушенной бутылкой — это вопрос времени. Жизнь Джейсона Колчека — это вопрос времени. До дома в этот четверг Джейсон не доходит: теряется в толпе, корёжится от талого снега, хрустящего под ногами, как кости в той пещере. В Нью-Йорке душно даже зимой, и Колчеку кажется, что душно ему будет всегда и везде. Даже на том свете, потому что «духота» — это не атмосферное явление. Это — очередное наказание. Личное чистилище — это его квартира. В ней тоже душно и, несмотря на сожителей, очень одиноко. Морозная свежесть на улицах не расслабляет, рождественские песни не радуют, пестрящая на каждом углу реклама не веселит. Только вывеска бара привлекает. Джейсон цепляется краем глаза за переливающуюся неоновую надпись и думает, что домой он сегодня точно не вернётся. Он зальёт себя алкоголем под завязку, смешает всё, что можно — лишь бы не слышать, не чувствовать, не видеть. В голове — помятые мысли, во рту — горечь. Внутри — голод. Пить на пустой желудок — паршивая привычка, но Колчек мастак в паршивостях. Он и сам паршивый, он это знает, поэтому ему не привыкать. Мисс Янг сказала бы, что нужно уходить от ненависти к себе, но куда бы Джейсон ни пошёл, он всегда приходит к одному и тому же: к желанию втаптывать себя в грязь. За себя и за других. Колчек скребёт ногтями по гладкому стеклу, нетерпеливо стучит пальцем по столу, дёргает затёкшим плечом и шмыгает носом. Голова гудит от нагрузки, но Джейсон испытывает обманчивое облегчение, потому что впервые за этот день отвлекается от острого желания броситься с небоскрёба. Выпивая стакан за стаканом, он постепенно отключается от реальности и возвращается в неё только тогда, когда в нагромождении звуков слышит фонящее «привет» и чувствует чью-то руку на своём колене. В глазах рябит так, что силуэт не рассмотреть, но голос приятный, женский. Рука лёгкая, не настойчивая, но касание всё равно выходит наэлектризованным. Джейсон дёргается на скрипучем стуле, кривит рот и бурчит что-то себе под нос, но девушку не отгоняет. Сколько бы он ни пил, стакан всё не опустошается, и где-то на одиннадцатом полноценном глотке Джейсон понимает: ему подливают. Он и не против, пускай. Ему нечего терять: всё, что он мог — он уже потерял. И себя самого он тоже потерял, только не помнит, когда именно — когда пустил себе по вене или когда записался в морскую пехоту, или когда выжил в той проклятой миссии. Война оставила на нём такие следы, что не перекрыть татуировками и не исправить всякими «мисс Янг»; в алкоголе не утопить и в тонкую дорожку не размельчить. Только жить дальше, нести этот груз, доживать остаток дней, раз бог послал. А бог послал. Бог Джейсона послал — вот он и мучается с сожителями. В церкви спасения тоже не найти, нигде не найти, как будто от мира отрезали. Впрочем, это уже крайности — Джейсона в них часто заносит. Девушка жмётся плечом, обжигает дыханием, рассказывает что-то про местных. Джейсон цепляется за её голос, доносящийся как сквозь толщу воды. Ему очень нужно её послушать, потому что если он не зацепится за что-то в голове, то очередная гора тяжёлых мыслей точно сведёт его с ума. Колчек на секунду думает, что пускать в заведения травмированных морпехов — плохая затея. Это он после мисс Янг такой апатичный, а мог бы как в прошлый раз устроить техасскую резню бензопилой. Мог бы стоять один против всего бара, а потом вырубиться от одного удара вышибалы. Оказывается вышибалы тоже знают, куда бить. А Джейсон по-другому не понимает. Точнее, он понимает только так, как научили: через силу. Вот тебе и «лучший из лучших», вот тебе и «идёт на капитана, зуб даю, потом генералом станет», вот тебе и «своих не бросает». Своих не бросает, зато чужих дубасит так, что дай бог страховка покроет лечение. Из всего рассказа девушки он понимает, что ей тоже приелись рождественские песни, грязные заснеженные улицы, вечно сигналящие машины, грубые люди. Да и в целом люди ей тоже приелись. Единственное, что ей нравится в Нью-Йорке — это высотные здания; но как типичный нью-йоркер она терпеть не может Нью-Джерси и с таким же успехом терпеть не может тех, кто переходит на красный свет. Джейсон высотные здания не любит, в них самолёты легко врезаются. В голове эта мысль звучит серьёзно, но с языка слетает шуткой. Оба смеются. Джейсон не понимает, почему ему смешно, но он захлёбывается смехом, давится им и прикрывает рот рукой. — К тебе или ко мне? — вдруг спрашивает девушка. Оба понимают, что праздных разговоров становится достаточно, чтобы перейти к главному вопросу этого вечера. Колчек окидывает её туманным взглядом, осушает стакан одним глотком и с характерным стуком опускает его обратно. — К тебе, родная. Дальше — лишь воспоминания. Медленно-медленно проясняются, точно плёнка. Джейсон вспоминает о ночи только тогда, когда просыпается днём, полностью выжатый, обнажённый, запутавшийся в простынях. Затылок жжёт так, словно в голову раскалённую магму залили, и виски пульсируют так, что того и гляди взорвутся. В глазах врываются фейерверки, но Джейсон всё же различает лежащую рядом сопящую девушку. Он поджимает губы, бегло ищет свои вещи и досадно понимает, что они, скорее всего, в гостиной. Колчек кутается в простынь, раздражённо вздыхает и тяжело встаёт. Вереница событий начинает восстанавливаться только тогда, когда он лихорадочно выпивает воду из-под крана. Плевать на рядом стоящий кулер, Джейсон просто не доходит до него. Пара шагов кажется километровой пробежкой. Не хило он вчера приложился. Джейсон мочит руку холодной водой, прикладывает её к горящим щекам, шее, груди. Сердце стучит гулко. Он всё ещё живой. Стоит облегчённо выдохнуть, но Джейсон выдыхает обречённо. Он смеряет хмурым взглядом разбросанные вещи, пустые бутылки, кружки. На столе пролито что-то красное, потушенные окурки вываливаются из переполненной пепельницы, какая-то мука вперемешку с пеплом размазана по всему столу. Джейсон на секунду прикрывает глаза и понимает, что ни черта это не мука. Воспоминания начинают вспыхивать один за другим: вот они идут чуть ли не в обнимку по улице; вот она снимает каблуки прямо в лифте, заливисто смеётся и тянет Колчека к себе, жадно целует и пачкает его рот красной помадой; вот она впускает его в свою квартиру, и вот она знакомит его со своей собакой, кличку которой он не помнит, как и не помнит имя девушки; вот она достаёт из холодильника вино, и вот они оба шлют к чёрту все предостережения о понижении градусов; вот она достаёт откуда-то прозрачный пакетик, соблазнительно машет им и так же соблазнительно улыбается; вот она сметает со стола все пустые коробки из-под пиццы и лапши быстрого приготовления; вот она просит принести с кухни нож, и вот Джейсон его приносит; вот она готовит две дорожки, и вот Колчек из «блять, нет-нет-нет, сука, нет!» переходит в «да, блять, да, всего один раз, да». Всего один раз. Всего одна бутылка вина, всего одна пачка сигарет, всего один пакетик, всего один заход, всего один мокрый поцелуй, после которого сознание полностью отключается, а в работу вступают рефлексы. Голова разрывается от выпитого, вынюханного, выкуренного, но ещё — от вспыхивающих событий. Они внезапные и резкие, точно оборванный Дамоклов меч. Колчек всегда находится на волосок от гибели. Иногда ему кажется, что на волосок от гибели он с тех пор, как попал в подпольные бои в шестнадцать. В шесть лет он думал, что сможет покорить этот мир. В пятнадцать он вытер кровь из разбитого носа и понял, что нечего тут покорять. В семнадцать он вытер кровь с костяшек, разбитых о чужие носы, и понял, что мир не нужно покорять. В нём нужно выживать. Сегодня свои тридцать пять он ощущает как пятьдесят, но в этом он винит, конечно же, похмелье. Уже не мальчик, чтобы так напиваться — так бы сказала мисс Янг, если бы в комплекс её услуг входило осуждение. Мисс Янг тогда многое бы сказала, наверное. И всё сказанное ею он бы заслужил. Хотя сейчас это уже не важно. Джейсон быстро собирает свои вещи, быстро одевается, гладит собаку, треплет уши и думает, что, если бы всё было по-другому, он бы завёл какую-нибудь холёную овчарку, назвал бы её Саманта и спал бы с ней в обнимку каждую ночь. Она бы будила его по утрам скулежом, лизала бы щёку шершавым языком и утыкалась бы мокрым носом в шею. Может быть, тогда Джейсон перестал бы просыпаться от бесконечных панических атак, коих уже сосчитать не может. Джейсон хоть и американец, но уходит он по-английски. Только смотрит в заляпанное в прихожей зеркало и кривит рот. В ответ глядит высушенное лицо задолбанного и обдолбанного в край человека. Колчек видит в отражении «себя» из девяностых, когда он только-только начал нюхать, класть, гонять, долбить. От лейтенанта Колчека ничего не остаётся, кроме разве что татуировок да спрятанной в комоде кепки. Колчека тошнит от всего — от похмелья, от мира, от себя, от сожителей и их голосов, которых он всё ещё не готов слушать. Приходится. Он возвращается домой ближе к вечеру, звенит ключами, стягивает ботинки в прихожей и вдыхает привычной квартирный запах. Пахнет гнилью, плесенью и сероводородом. Впрочем, как и всегда. Как и всегда, его встречает Ник, печально смотрит на него, тянет руку, чтобы хлопнуть по плечу, но вовремя отдёргивает. Ник поддакивает Рейчел: говорит то же, что и она, и молчит тогда, когда молчит она. Только глаза выдают его мысли: ему очень жаль. Джейсону — тоже. С Ником они были по-настоящему близки: он был и другом, и боевым товарищем, и братом. Он был романтиком с мягким сердцем, внезапно оказавшемся удивительно смелым. Жертвенным. Ник должен был жить. Не получилось. На Ника больно смотреть — и не потому, что его печальный и горький взгляд заставляет Джейсона задыхаться и утопать в чувстве вины, а потому что его сломанная шея и выдранные внутренности заставляют Джейсона застывать от ужаса каждый раз. С Мёрвином немного проще: он Колчека вообще не винит, сам же нарвался на смерть. Нашёл её так быстро, что даже боли не почувствовал. Мёрвин — бешеный сукин сын, который всей душой балдел от адреналина. Он готов был и под танк метнуться, и на бомбы лечь, и под пулями пробежаться. На вампиров с одним миниатюрным пестиком готов был полезть. Мёрвин из тех бойцов, на которых смотришь либо с ужасом, либо с восхищением. На него словно благословление Ареса снизошло. Он воевал так воевал и жил так жил. Довоевался-дожился. Мёрвин не робеет похлопать Колчека по плечу, подбадривает, подкалывает, мол, не молодой уже в разгул уходить. Мёрвина перекосило не так, как Ника: у него только след от пули во лбу. На него и смотреть проще, но всё также невыносимо, потому что если бы Джейсон не отвернулся в сторону в ту злосчастную минуту, он бы Дара заметил. Вот тебе и «орлиный глаз». Мёрвин всегда сидит на кухне в компании Джоуи. У Джоуи вечно идёт кровь из носа, салфетки разбросаны по всей квартире. Колчек раньше ругался, что тот их не выбрасывает, но, в конце концов, забил на это всё. За Джоуи у него сердце особенно сильно болит, потому что среди всей команды он больше всех боялся умереть. И первым же умер. Джоуи с Мёрвином вечно что-то оживлённо обсуждают; только Гомез всё время грустный, прямо как Ник. Причитает иногда, дескать, а я говорил. Говорить-то говорил, а толку-то, если лейтенант не ровня ни полковнику, ни офицеру ЦРУ. Секретная белка, а бегала наравне с дьявольскими псами. О Рейчел Джейсон предпочитает вообще не вспоминать. Если Ник вызывает печаль, Мёрвин — сожаление, а Джоуи — горечь, то Рейчел вызывает раздражение, потому что делает мозги она не только Нику и Эрику, но и Джейсону. И ведь по делу делает, заслуженно. Избежать разговора с ней всё равно не получается, стоит Джейсону только приспичить в туалет. Ванну принять редко получается: Рейчел практически всегда лежит в ней, забранной по горло зелёной инопланетной жижей. Под толстым слоем запёкшейся крови бледность её лица не разглядеть, но губы у неё практически всегда синие. Она лениво окидывает Джейсона безжизненным взглядом, криво улыбается и устало выдыхает: — Ты обещал, Джейсон, — слова хлюпают в такт льющейся склизкой жиже из её рта. Джейсона всё же вырывает. Благо — прямо в унитаз. — Ты обещал вернуться. Колчека полощет так сильно, что кажется голова вот-вот лопнет и горло разорвётся от надрыва. Он сгибается пополам и цепляется руками за холодное сиденье, пока его выворачивает наизнанку. Да, он обещал. Он хорошенько приложил её коленом в живот, чтобы только затащить в кокон. А перед этим грозился пристрелить и, если бы не Ник, умоляющий этого не делать, он бы точно её грохнул. Опускаемая в кокон, она выглядела донельзя беззащитной и уязвимой. Цеплялась за его руки, царапала кожу ногтями, а под конец вытащила из Колчека обещание вернуться за ней. Он пообещал, бойко ответив: «Да, мэм!». «Да, мэм» осталось вместе с Рейчел в том коконе. Схоронилось вместе с ней. — Ты обещал, — повторяет она, пока Колчек вытягивается на дрожащих ногах и жадно пьёт воду из-под крана. — Я даже за Салимом не вернулся, о чём ты, Рейч? Рейчел плюётся лающим смехом, захлёбывается надрывным кашлем, барахтается в ванне, расплёскивает жижу по всему полу и вцепляется в скользкие бортики. Её хохот переходит в припадническую истерику, отчеканивается от кафельных стен, звенит в комнате. — Лжец, — загнанно выдыхает она. — Ты лжец! Всегда им был! Лжец! Рейчел кричит, чуть ли не лает на него, гневно прожигая мёртвыми глазами. А Джейсон не отвечает, лишь молча соглашается. Она права: он — лжец. Он врёт так много, что сам забывает, где в его словах правда, а где вымысел. Где в его жизни реальность, а где выдумка. Эти голоса, что он слышит, эта команда, которую он видит — плод его травмированной головы, или это галлюцинации от химикатов, которыми он надышался в тех пещерах, или это его совесть, которая от пережитого ужаса вылилась в глюки? Джейсон понятия не имеет, плюхается рядом с унитазом, сжимает голову ладонями и загнанно дышит. Хриплый свист заполняет комнату, пока она сужается до катастрофических размеров, грозясь раздавить Джейсона в себе. Кажется, у него паническая атака. Колчек резко встаёт, цепляется за края раковины, облокачивается на неё и считает медленно до десяти. На «раз» он вспоминает о том, почему он записался в морпехи; на «пять» он вспоминает, почему он теперь в Нью-Йорке; на «семь» он вспоминает слова мисс Янг и крутит их в голове до изнеможения; на «десять» входит Ник и смотрит на него так долго и так пронизывающе, что Джейсон съёживается и начинает заново считать. — Что, тебе тоже… есть… что мне сказать? — Всем здесь есть что тебе сказать, Джейсон, — безэмоционально отвечает Ник. — Не я создал этот ебучий «Целус», который всех погубил, — огрызается Джейсон, сплёвывая в раковину и отталкивая от себя Ника. Он сбегает из ванной в гостиную, но натыкается на очередное препятствие. В этом доме некуда даже приткнуться, потому что в нём каждый норовит если не обвинить Колчека в чём-то, то хотя бы просто припомнить ему, как он просчитался. Это уже в порядке вещей, это уже как зубы почистить или постель заправить. — Верно, — подхватывает Эрик. Его волосы по-прежнему идеально уложены, как у пижона с обложки глянцевого журнала. Только зияющая в груди дыра отнимает речь. Теперь Эрика во всех смыслах видно насквозь. Брешь в его груди бездонна и огромна — под стать той, что проделала в нём Рейчел, когда решила уйти к Нику. Порой Джейсону кажется, что смерть Эрика от вампира, продырявившего лапой его грудину — это очередная ирония жизни. — Только это не я убил Клариссу, — продолжает Кинг, переглядываясь со Стоукс. Её, в отличие от Рейчел, Джейсон даже жалеть не стал: мигом пустил пулю в лоб. Ничто его не остановило тогда: ни Эрик со своим «я согласен с любимой моей женой Рейчел», ни Рейчел со своим «прояви милосердие!». У них с Джейсоном разные понятия о милосердии. У семейства Кингов оно заключается в «тащи мёртвый груз за собой, потому что один шанс на спасение — всё равно шанс». У Джейсона милосердие — это застрелить хромую лошадь, чтобы не мучалась. Кларисса уверяет, что не злится на него, но обвинения слушает вместе со всеми. Только молчит и переглядывается с Эриком, а потом ловит взгляд Джейсона и пожимает плечами. С морпехами тяжело, Кларисса знает. Поди пойми, кого они по-настоящему считают своими, а кого — только потому, что в одной команде. В тридцать лет Джейсон, наевшись военной пропаганды, считал каждого своим, если одно дело делали: показывали Ираку, кто хозяин. А под пещерами наконец выяснилось, кто всё же «свой», а кто — «чужой». Оказалось, что у Джейсона «свой» — только он сам. Такая ирония. — Все мы мертвы из-за тебя, Джейсон, — резюмирует Ник будничным тоном, будто какую строчку из газеты читает. А у Джейсона внутри снаряд бомб взрывается и кровь в венах вскипает от перенапряжения. Рейчел что-то тянет из ванны, а потом снова заливается лающим смехом. Колчек складывает ладони и прячет в них лицо. — Вы правы, — сокрушённо выдыхает он. — Это всё я. Всегда был я. — Джейсон? Голос из спальни тихий, немного хриплый, полный печали. Раскаляет грудь магмой, жжётся до скрежета зубов и крови из носа. Джейсон чувствует, как она течёт по его губам и капает на пол. В ноздрях болезненно тянет: от крови стягивается слизистая. Джейсон вытирает ладонью нос и шмыгает им. — Джейсон, это ты? Это он. «Semper fi, Салим»; «Отец-одиночка? Чёрт, тяжко»; «Мы сражаемся вместе, Салим»; «Мы выберемся отсюда и увидим солнце! Верь мне!»; «Я никуда не денусь» — это он. Передоз, одиночество, пустота, страх и острое желание жить — это он. Выстроенная стена из хладнокровия, но разъедающее душу чувство вины — это он. «Бог в помощь, Салим. Конец связи» — это он. «Никого… Ладно, валим» — это тоже он. Салим Джейсона тоже не винит, хоть и тянет его имя с разочарованием. Разочарование Салима звериными когтями царапает Колчека по груди и свербит в голове навязчивыми мыслями. Но Салим всё равно его не винит. Он его попросту не видит: не видит, как дрожат его руки, когда он подходит к двери в спальню; не видит, с каким стыдом он смотрит на него и как этот стыд щиплет в глазах. Джейсон Салиму никогда не отвечает; практически задерживает дыхание рядом с ним; всегда ложится в постель до беспамятства пьяный, чтобы быстро заснуть и не слышать веющее могильным холодом «Джейсон, это ты?». За Салима винит Рейчел, винит Ник и Эрик. Кларисса и Мёрвин молчат, Джоуи вытирает кровь и косит боязливым взглядом. Колчеку нечего им противопоставить. Кровь продолжает течь из носа, пока подкашивающиеся ноги, как по инерции, тянут его в спальню. В ней до жути холодно и пахнет гнилью. Страх сушит горло и скручивает внутренности в морской узел. Джейсон шмыгает окровавленным носом и тянет дрожащую руку к приоткрытой двери. Гулкий скрип отчеканивается от спальных стен и затягивает Колчека внутрь, как вязкое болото. Он зажмуривается, когда студёный воздух облепляет его тело, скользит под края футболки и кусает кожу. Джейсону страшно, но боится он отнюдь не Салима. Он боится смотреть на Салима. — Джейсон? Это ты? — шепчет с надеждой, припорошенной тоской. Шепчет, потому что голос сорван от пронзительных криков. Так кричат люди, когда их разрывают на части. Агония Салима будет увековечена пролитой кровью, запёкшейся на полу, украшенном инопланетными узорами. Стены ковчега будут хранить в себе его истошные крики и время от времени фонить ими, как призрачными сигналами из радио. Джейсон будет помнить лицо Салима до конца своих дней. На Османа было невыносимо смотреть ещё тогда, когда Колчек увидел его исполосованное тело в раскрытом чёрном мешке. Тогда у Колчека сердце застряло в глотке и желудок сжался в болезненном спазме. К такому Осману невозможно привыкнуть: ни тогда, ни сейчас. У Салима нет лица — сплошное кровавое месиво с чёрными впадинами. В них должны быть глаза. Их нет, как и нет носа; вместо рта — оголённые зубы, как у скелета. Салим не знает, где Джейсон, потому что он не видит, лишь вертится по сторонам и зовёт, произносит имя с мучительной тоской, а потом поникает, когда натыкается на очередную тишину. Или это Джейсону кажется — он не знает, не помнит, потому что все эти года он ложится спать до беспамятства пьяный. Если вообще доходит до спальни. Джейсон смотрит на Салима — на то, что осталось от него — и думает, что с таким видом невозможно нормально говорить, но Салим говорит. Он говорит, потому что в реальности его нет, зато он есть в голове Джейсона. В его голове есть все, и эти «все» выпивают из него все соки, вытягивают душу. Колчек не достанется ни богу, ни дьяволу. Он до них просто не доберётся. Джейсон смотрит на Османа с невыносимым сожалением. Если бы ему хватило духу… Если бы ему хватило желания вернуться за ним, то, возможно, он был бы жив. Возможно, он бы вернулся к сыну, и Джейсону не пришлось бы тому сообщать, что папа больше не вернётся. Тогда он сказал: «Папа тебя не бросил», а в голове — «это я бросил твоего папу». Если бы он вернулся за Салимом, ему бы не пришлось стойко выносить крики Зейна и слышать все возможные обвинения в свой адрес. Жить с этими обвинениями и знать: всё сказанное он заслужил. Джейсон думал, что воюет в Ираке против монстров, но он сам был монстром. Теперь он воюет сам с собой: внутри. Теперь он смотрит на Салима и думает, хватит ли ему когда-нибудь духу ответить на его зов. Набрать мёрзлого воздуха в пульсирующие лёгкие, а заодно набраться смелости. Точка невозврата близко, он ощущает её зудом в затылке, сухостью во рту, сворачивающейся кровью в венах. — Джейсон? Это ты? — Да, Салим, — сокрушённо, на выдохе, — это я. Он подписывает себе приговор, потому что дальше ничего нет. Нет светлого будущего, нет исцеляющей реабилитации, нет надежды, нарисованной на всех тех брошюрах, которыми Колчек успел перенасытиться, пока ждал мисс Янг. Нет и мисс Янг, она не спасёт. Никто не спасёт. Нет искупления. Есть только бесконечная вина — она тянет Колчека на самое дно и вгрызается острыми зубами в глотку. — Почему, Джейсон? Почему? — Салим на секунду вздрагивает, Колчек должен поймать на себе его взгляд, но тому нечем смотреть. Он лишь поворачивается на голос, и Колчек готов поклясться: были бы у Османа глаза — он бы плакал. — Прости меня, Салим. За всё прости. Салим дёргает плечом, сжимает в пальцах край солдатской формы, а затем расставляет руки, на ощупь добирается до кровати, кое-как садится на край и поникает головой. — Почему? — спрашивает снова. Джейсон задыхается от того, насколько разочарованно звучит его голос. Салим не кричит, не кидается на него с обвинениями, не обзывает. Он просто хочет знать, почему человек, которому он разрешил коснуться своего сердца, сжал его в руке и сжёг за секунду. — Потому что я… — он запинается, громко кашляет, пытаясь унять тремор. — Потому что я лжец, Салим. Потому что я такой человек. Понимаешь? Такой человек. Потому что я хотел жить, Салим. — Вот как… Отрывистый смех тяжело виснет в воздухе и давит на напряжённые плечи. Кровь всё течёт из носа и медленно капает с подбородка. Эта кровь не сравнится с той, что пролилась в пещерах. Джейсон зажмуривает глаза до ярких точек и начинает считать. Паника кружит голову и звенит в ушах. Джейсон снова чувствует себя там: на войне, в Ираке. Иногда он думает, что войну он не покидал; что он умер там, на поле боя, а этот дом — ад. Такая ирония. Оказывается, в рай, словив лихую пулю в лоб, не попадёшь. Эта квартира соткана из его страха, и в каждом тёмном углу, веющим мёрзлой гнилью, он находит очередное чувство вины и не может с этим ничего поделать. Лишь виновато опускает голову и соглашается с каждым обвинением. И понимает — все прожитые дни с возращения домой понимает: он — не герой. Он хотел им быть. Не получилось. — Прости меня, Салим, — шепчет сдавленно и сжимает дрожащие ладони в кулаки. — Прости. — Бог простит… Джейсон тянет губы в кривой улыбке, опускает глаза и шмыгает носом. — Не простит. — Джейсон… — Осман поворачивается на голос, поддаётся вперёд, словно хочет одёрнуть, но тут же замолкает, съёживается. Оказывается, есть что-то страшнее инопланетных вампиров. Оказывается есть то, что убивает не хуже войны. Раньше Колчеку казалось, что ему всё по зубам, но собственные демоны оказались непосильной ношей. Сейчас они раздавливают его каждую секунду, толкают от края к краю, доводят до зубодробительной агрессии, которую тот вкладывает в дрожащие от злости кулаки. Он спускает своих голодных псов, озверевших от тугого намордника, и дерётся-дерётся-дерётся. Разносит и разбивает всё вдребезги. В его ударах — агония, бесконечная боль за потерю товарищей и — ненависть, ненависть, ненависть. Льётся рекой и застилает слепой яростью глаза. — Знаешь, почему мы здесь, Джейсон? — голос поднимает волосы дыбом, бежит по телу мурашками, зудит под кожей. Он молчит, только зубами скрежещет от напряжения. Загнанному в ловушке зверю некуда больше деваться, кроме как съёжиться и ожидать расправы. Джейсон ожидает её который год уже и всё думает, что именно послужит точкой невозврата. Часы тикают как детонатор бомбы, а Джейсон задыхается в собственных мыслях, сходит с ума от неразборчиво шепота в голове, от ощущения липкого дыхания, что щекочет шею. — Невыносимо, правда? — прямо возле уха. Колчек не смотрит, не может, лишь жмурится, смаргивая влагу и по инерции вытирая мокрый нос. — Будет хуже. — Знаю. — Как твои лёгкие? Не болят? Колчек дотрагивается до грудной клетки, прощупывает пальцами свой гулкий пульс и сглатывает. Ещё живой, ещё теплится в жилах кровь, хоть и стынет каждый раз, стоит ему только услышать знакомые голоса. — Кровь идёт от напряжения, — вдруг говорит он, толком не зная зачем. Просто молчать уже невыносимо, как и невыносимо бороться с желанием грохнуться на пол и позволить отголоскам совести-галлюцинациям-призракам растерзать себя. Джейсон хочет сдаться, но просто так сдаваться не хочет. Такая ирония. В воздухе пахнет озоном, порохом и водорослями, и Джейсон каждый раз грешит на Рейчел, которая бултыхается в ванне так, что убирать расплесканную жижу приходится по нескольку раз в день. Благо не ему, а Нику с Эриком. Это их женщина, пусть сами с ней разбираются. — Знаешь, Джейсон, — Рейчел появляется в комнате так неожиданно, что Колчек вздрагивает и почти пятится назад. Он впервые видит её вне ванны и впервые подмечает, что она уже не та крепкая боевая Альфа-Сука, коей была в пещерах. Сейчас она — донельзя тощая, с растрёпанными волосами, в которых застряли сухие лианы, с синими губами и совершенно безжизненными глазами. Стоит перед ним как живая и улыбается — сострадающе и горько; не сразу верится, что это та Рейчел, которая минуту назад проклинала Колчека. — Знаешь… когда много дышишь химикатами… всякое бывает. — О чём ты, мать твою, говоришь? — выдыхает он, пятясь назад. Мёрвин с Ником обходят Рейчел со стороны; Джоуи подсаживается к Салиму и кладёт ладонь ему на плечо; Эрик с Клариссой преграждают дверной проём, отрезают путь к отступлению. И все как один — с печальными лицами. Тошно. — Знаешь, почему ты здесь, Джейсон? — Потому что выжил в тех пещерах. — Знаешь, почему ты выжил? — Салим спас, — шмыгает носом, громко откашливается и вытирает лицо ладонью. — Как? — Блять! — Как он тебя спас, Джейсон? — Оттолкнул от падающего вампира. От химикатов этих или как их там, — кривит губами и, столкнувшись с чужими взглядами, осекается. В переносице зудит и в груди изнутри что-то легонько скребётся. Колчек пятится назад и видит чужие лица, перекошенные болью. Болит у них не за себя. За Джейсона. Впервые за эти пять лет — за Джейсона. За его жизнь, которую он жил так, словно у него их было девять: пускал всё на самотёк аккурат по вене, спотыкался бесчисленное количество раз, что впору коленям было превратиться в одно сплошное месиво. Джейсон мастер в выживании. Но не сегодня. Не здесь. — Ты… — Салим говорит тихо-тихо, будто на ухо шепчет. — Ты прости меня. — А тебя-то за что? — рявкает Колчек. — Тебя, блять, за что, Салим?! — Не кричи, Джейсон, — Джоуи ловит на себе гневный взгляд и вжимает шею в плечи. Он всегда был таким: грубыми шутками его не обидеть, а вот рявканьем командира — вполне. От неловкости мог и постыдно голову опустить, и если уж сильно наорут, слезу пустить. Мёрвин всегда его подкалывал этим, но в обиду всё же не давал. Острые углы сглаживал, мол, командир, не пали горячку, все мы ошибаемся. Джоуи войну не любил. Никто не любил, но Джоуи — в особенности. И не потому, что она у каждого сидела в печёнках, а потому что умирать на ней было особенно страшно. Джоуи с облегчением выдохнул, когда его за бумажки усадили, а потом побледнел, увидев план Кинга. И ведь знал же, чем всё кончится. Знал. Никто не хотел такой судьбы. Ни Мёрвин, спускающий в штаны от адреналина, ни Эрик Кинг, сверкающий от предвкушения грандиозного триумфа. Никто. «Целус» — личная разработка Кинга, способная положить долгожданный конец этой войне. Вкус грядущей победы у каждого пенил кровь в жилах и заставлял голову дымиться. Джейсон на секунду думает, что Джоуи, в общем-то, повезло, что он умер быстро. Он хотя бы не видел весь этот ад. Но Джейсону было всё же мучительно больно убивать его. Клариссу — тоже. Словно сама война вручила ему свои регалии и даровала право решать, кто может жить, а кто — нет. Кто будет похоронен в коконе, а кто получит пулю в лоб; кто заложит динамит, а кто нажмёт на кнопку детонатора. — Я заслужил это, — Салим опускает голову. — Когда ты оставил меня там… Я заслужил. — Вы все тут конченные, что ли?! Заткнись, Салим, заткнись, пожалуйста, я не могу больше, заткнись! — Колчек тараторит так быстро, что грудная клетка сжимается. — Как можно заслужить предательство, как?! Чё ты несёшь?! — Да, Джейсон, — Эрик скользит тенью, равняется с Рейчел, зияет своей дырой и рябит серым пятном в глазах. — Мы все тут конченные. И ты — тоже. — Удивил. — Мы не об этом, — снисходительный тон капает Джейсону на нервы и злит до трясучки. — Здесь так странно пахнет, да? Как твоя голова? Как нос? Сильное напряжение, не так ли? — Ты… — Джейсон дёргает головой и снова жмурится. Рябь перед глазами усиливается и различить говорящего теперь можно лишь по голосу. — Никогда не думал, почему так? Почему тебе плохо? Почему ты нас видишь? — Собираешься меня просветить? Ну давай, ёбаный калькулятор, — скалится, как зверь, и держится рукой за стену, чтобы не упасть. Больно дышать, больно слышать, больно смотреть. Джейсону так больно, что хочется драть глотку истошным криком. — Скажешь ему? — Джейсон скорее чувствует, как Эрик говорит это Салиму и, получив в ответ лишь болезненный стон, тяжело вздыхает. — Да скажи ты мне уже, мать твою, Кинг! — Салим тебя не спасал. Мир обрывается. Застывает в одно мгновение; кажется, что Солнце гаснет, исчезает из Вселенной, оставляя после себя лишь глубокую тьму. Она дробит в себе планету, холодным ядовитым дыханием убивает всё живое и выпускает внутренних демонов каждого человека. У каждого они свои. У Джейсона они — в непережитом прошлом. — Что… Что это значит? — Он хотел, — поправляет Рейчел, — но не успел. — Откуда вам это знать?! — Джейсон вжимается спиной в стену; ищет спасение в шероховатой поверхности под пальцами; скребёт ногтями, загоняя краску под ногти, чтобы только отрезвиться мыслей. Тщетно. Из собственного чистилища не сбежишь. — Ты сам это знаешь. Ты сам это прожил, Джейсон… — Это неправда! — Колчек качает головой, постепенно опускаясь на пол. — Это неправда! — Этот запах. — Нет… — Твоё тело. — Нет, нет, нет! — Твой кашель. — Пожалуйста! Джейсон прячет мокрое лицо в дрожащих ладонях, всхлипывает, жмурится и громко дышит. Воздух тяжёлый, обжигает лёгкие, высушивает, как знойное солнце высушивало кровь, пролитую на иракские пески. Так это Джейсон чувствует. — Почему мы здесь, Джейсон? Почему? Вопрос виснет в воздухе острым запахом подгорающего фитиля. Так пахнет отчаяние. Оно у Джейсона вместо воды — он пьёт залпом, захлёбывается и давится. Чувство вины бежит по венам вместо крови, отравляет организмом и там же, в венах, сгнивает. Из этого ада не выбраться и не укрыться от него. От себя не убежишь. Себя только примешь или убьёшь. Два варианта с выбором, который ничуть не облегчает муку, а лишь усиливает её. Молчание Джейсона тоже тяжёлое: сковывает и без того потяжелевшее тело. Джейсон тянет с ответом не потому, что ему нечего сказать, а потому что ему больно говорить. Больно думать, смотреть, дышать. Существовать. Пытка длиною в пять лет. А на секунду кажется, что началась она раньше, чем сегодня. Раньше, чем в две тысячи третьем; раньше того дня, когда Колчек пустил свою жизнь под откос. Кажется, всё началось со дня его рождения — испытание длиною в тридцать пять лет. Такое вот у бога чувство юмора. — Потому что… — судорожный вздох свистит в ушах. — Потому что я не могу простить. — Нас? — Себя… Не могу себя простить. Я не могу… — шмыгает носом и обхватывает голову руками, давит на виски ладонями, чтобы хоть как-то уменьшить бешеную пульсацию. — Господи, это невыносимо. Джейсон прячется за ладонями, как за стеной — той самой, которую он множество раз выстраивал только чтобы не чувствовать грызущее чувство вины. Не вышло. Не получилось. Так бывает. Чужая рука ложится на его плечо, и Джейсон крупно вздрагивает от неожиданности, отнимает ладони от лица и смотрит так невыносимо устало. — Хватит себя мучать, Джейсон, — Рейчел опускается рядом с ним на колени и впервые смотрит на него с такой щемящей тоской. Ей жаль. — Хватит. Ничего не исправишь. Мы мертвы, а ты… — А я? — А ты держишь нас здесь. — Мне так жаль, — Колчек поджимает губы и качает головой. Слёзы блестят в покрасневших глазах, но тот из последних сил сжимает челюсти, взывая к остаткам самообладание. Хотя какое тут может быть самообладание, когда собственная совесть убивает тебя. — Нам тоже, — в унисон. Здесь всем жаль. И каждого в этой комнате — жаль. Джоуи держит Салима за плечи и время от времени легонько похлопывает по ним. Джейсон видит это сквозь пелену в глазах и цепляется за мысль, что Джоуи, будь он жив, будь он тогда цел, сражайся он до самого конца, с Салимом бы подружился. Джейсону хочется в это верить, потому что они оба не хотели этой войны, их обоих ждали дома родные. Салим хотел вернуться к сыну, а Джоуи… Джоуи просто нравилось перебирать бумажки. Правда нравилось. Салим сказал Джейсону, что можно дружить с человеком всю жизнь и совершенно его не знать. Салим был прав. Джейсон знал Ника, кажется, всю жизнь — так он расценил их внезапную дружбу, когда они оба, зелёные и не нюхавшие пороху, поступили в КМП. А оказалось, что Ника — того Ника, у которого душа разрывалась за несчастную девчонку на КП, того романтичного Ника, наивного Ника, но удивительно решительного Ника — он по-настоящему узнал только в пещерах. Наверное, то же самое испытывал Эрик с Рейчел. Джейсон не знал, почему он её полюбил, но, наверное, на то были веские причины, раз он так рьяно пытался её вернуть. Каждый морпех перед войной проходит курс по боевому стрессу, и Колчек — не исключение. Он знает: боль бывает такой, что плывут мозги и картина в голове смазывается. Ник после убийства девчонки несколько дней ни с кем не разговаривал и практически не ел. Закрылся ото всех, что пришлось аж за грудки встряхивать и громким рявканьем возвращать к себе. Наверное, поэтому Колчек думает, что Салим его тогда уберёг: вовремя схватил за руку, вовремя оттянул. Колчек хотел, чтобы его спасли. В самой глубине души, за маской из прагматизма и толстой стеной из хладнокровия. В самой глубине души, куда пытался залезть и Ник, и даже Салим. Тщетно. Джейсон скорее откусит себе руку, чем признается в такой простой человеческой потребности: в нужде быть под чьей-то защитой. Быть кем-то любимым, для кого-то важным, родным. Джейсон думает, что ему это не нужно. Джейсон никогда не признается, что на самом деле хотел, чтобы его спасли — и не только в тех пещерах, а гораздо раньше: до войны. Спасли, когда отец бил его до потери сознания; когда ему пришлось научиться драться, чтобы просто не быть избитым и убитым на улице. Джейсон хотел бы, чтобы хоть кто-то встряхнул его за шкирку и ударил по щекам, когда он только подумал о том, чтобы пустить себе по вене. Но Джейсон никогда в этом не признается. Такой он человек. Человек. Порой он даже забывает, что он всего лишь человек, а не грёбаная машина для убийств. А человеком Джейсону труднее быть, чем просто машиной для убийств. Такая вот ирония. Он смеётся с этой мысли, прикрывает глаза, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по его впалым щекам. В носу закладывает так, что кровавая корка начинает больно зудеть и щипать. — Делать-то мне что? — в голосе сквозит смирение. Так говорят люди, которые точно знают, что они — не жильцы. — Ты знаешь, — тихо отвечает Рейчел. — Ты думал об этом бесчисленное количество раз, — подхватывает Эрик. — Мы знаем. — Откуда? — Мы в твоей голове. Колчек кивает головой так, словно изначально знал ответ, а спросил лишь потому, что хотел убедиться. — Пожалуйста, Джейсон, — шепчет Ник, и Колчек впервые не слышит в его тоне обвинений. Лишь мольбу: — Освободи нас. — Вы правда этого хотите? — смаргивает влагу с глаз и смотрит в пустоту. — Да, — в унисон. — И ты тоже. — И я тоже, — соглашается без колебаний и так устало улыбается, морщит нос, потому что пульсация в висках усиливается, стоит ему только подняться на ноги. Его шатает, голова кружится, и ему стоит больших усилий опереться на стену, чтобы не грохнуться обратно. Кларисса отходит от дверного проёма, пропуская того в гостиную. Склизкая от еды раковина полнится почти двухнедельной немытой посудой, но Джейсона это ничуть не смущает. Его больше ничего не смущает: он шаркает босыми ногами по полу, а в голове — пустота. Ничего не останавливает, ничего не держит. Отголоски прошлого идут за ним по стопам, кучкуются, держатся друг за друга. Джейсон слышит чей-то судорожный вздох, когда наклоняется под раковину и достаёт масло для пола. Этот ад должен закончиться. Красивые бежевые шторы, выбранные вовсе не Джейсоном, пачкаются в дурно пахнущем масле. В нём же Джейсон пачкает руки, морщится от резкого запаха и сдавливает зубы от усиливающейся боли в голове. Он смазывает все шторы, которые только есть в доме, и не чувствует — впервые не чувствует — ни капли страха. Всё кажется таким правильным, всё так, как должно быть. Армейская зажигалка обжигает ладонь холодным металлом, и Джейсон по инерции сжимает её ещё крепче, медлит пару секунд и, взглянув краем глаза на застывший в ожидании отряд, поочерёдно поджигает шторы. Огонь тянется по смазанной ткани вверх, лижет потолок острыми языками пламени, сгущает и утяжеляет воздух в квартире, перекидывается на столешницы и постепенно расползается по квартире. Джейсон даже не смотрит. Даже не оборачивается на поджог — настолько всё в печёнках застряло. Сознание практически меркнет, но Джейсон находит в себе силы доползти кое-как до дивана, сесть в него, закинуть ноги на маленький столик и откинуть гудящую голову на спинку. — Спасибо, Джейсон, — голос тонет в треске огня. Сквозь дым Колчек едва видит улыбки на чужих лицах, но в ответ всё же улыбается. Впервые все они улыбаются счастливо, благодарно. Из этого ада живым не выбраться. С войны целым не вернуться. Ирак забрал у Джейсона не только отряд, но и душу. Ирак отнял у Джейсона самого себя, погрузил его в вечную тьму, вынудив разбавить мрак огненным светом. Такая ирония. Ирак горел и сжигал в себе всех: и повинных, и невинных. Джейсон поступает так же. Когда пламя лижет ему руки, он его не чувствует, но почему-то этому не удивляется. Сознание мутнеет настолько, что он почти отключается, и эта приближающаяся потеря сознание выглядит как пробуждение. Правда, Джейсон не придаёт этому особого значения. Он смотрит на постепенно исчезающий в огне улыбающийся отряд и тоже улыбается в ответ. Всё правильно. Всё так, как надо. Он повторяет себе это раз за разом, пока пламя обволакивает его, добираясь до костей. Смерть прежде бесчестия? Джейсона давно её принял, давно позволил ей обнять себя за плечи, поцеловать в сухие губы, нашептать на ухо, как долго она ходила за ним по пятам, как долго ждала, когда же он оступится и, наконец, дождалась. Уродливая и костлявая — Джейсон ей рад. Он её не боится, принимает её достойно. Потому что такими, в конце концов, должны быть воины. Semper, мать его, fi.       

***

Длинный коридор режет глаза ярким светом и выбеленными донельзя обоями. Брукс за столько лет службы всё никак не может привыкнуть, зато Миллер, кажется, давно уже приспособился. — К этой работе нельзя привыкнуть, — говорит она, тихо шагая по начищенному полу. В руках у неё папка с документами. — Читал отчёт наших гениев? — Краем глаза пробежался, — лениво отвечает Миллер и пожимает плечами. — Что там? — Кажется, Колчек самостоятельно решил выйти из искусственной комы, — хмыкает Брукс. — Что? — Представляешь? В отчёте сказано, что его показатели мозга так зашкаливали, что он начал приходить в себя. Пришлось ввести ему ещё одну дозу седативных. — Крепкий сукин сын, — почти присвистывает Миллер. Длинный коридор пестрит плотно закрытыми дверьми с маленькими окошками, но их обоих, Миллера и Брукс, интересует самая последняя дверь. Та самая дверь с пациентом, занесённым под второй уровень секретности. — Чем обосновали такое пробуждение? — Попытку пробудиться, — тут же поправляет Брукс, после чего продолжает: — Пишут, что, возможно, та жидкость из коконов могла привести его в чувства. Кто же знал, что с ней можно сохранить умирающее тело на столько лет? Я думала, с его-то биохимией он максимум пару месяцев протянет. — Крепкий сукин сын! — повторяет Миллер чуть громче, и они оба довольно смеются. — Наши говорят, что он что-то видит, пока спит. То ли какую-то жизнь проживает, то ли просто отрывки из памяти. Точнее не могут сказать, но его мозговая активность в последние несколько дней очень зашкаливает. — Как думаешь, что он видит? — Это пусть штатные Пайн-Гэпвыясняют. Ты же знаешь, наша задача не дать информации просочиться и проконтролировать эксперименты, — Брукс делает секундную паузу, когда они оба подходят к последней двери с красной надписью «Строгий контроль». Брукс достаёт карту, прикладывает к электронному замку и отворяет дверь после одобрительного сигнала. В палате холодно, как в морозильнике, и Брукс до сих пор не может к этому привыкнуть. Миллеру с этим проще: он сразу подходит к лежащему на кровати Колчеку и осматривает его со всех сторон. — Спит, вроде. — После убойной дозы седативных даже титан уснёт, — хмыкает Брукс, равняясь с Миллером. — Бедняга… Она кидает взгляд на капельницу с зелёной жидкостью, циркулирующей прямо по его теперь уже зелёным, вздутым венам, на высушенное, почти посиневшее тело, на торчащие изо рта и носа трубки, на множество присосок, приклеенных к бритой голове и оголённой грудной клетке. — Ну, показатели в норме. Ты убедилась? Теперь мы можем идти? — Начальство требует полного отчёта о происходящем. Уинтерфолд тебя ничему не научил? Нельзя допустить прежних ошибок. Если с его мозгом хоть что-то случится, с нас всех спустят шкуры. — А я только привык к этой работе… Ироничную ухмылку Брукс сквозь защитную маску не увидеть. — Пойдём. Ещё отчёт писать. — Выходные ещё в силе? Джанет приготовит рёбрышки в соусе, — Миллер потягивается и через плечо смотрит, как Брукс закрывает дверь и дёргает её. — Да не украдут его. — Издержки профессии: всё нужно контролировать здесь. — Так придёшь? — Ну, раз Джанет готовит рёбрышки, то приду, — довольно хмыкает она и смотрит напоследок в маленькое окошко. За ним который год уже покоится Джейсон Колчек. — Всё жалеешь его? — Участь не лёгкая. На его месте мог быть любой. Молчание виснет в воздухе; сквозь толстую дверь тяжёлое дыхание Джейсона не услышать и толком его тело не рассмотреть, но Брукс всё равно не может оторвать взгляд, будто примагниченная. — Ну, — тянет Миллер, — по крайней мере, мы не по ту сторону двери… — И то верно… Они снова смеются и не знают, нервное ли это или же им правда смешно от того, что жизнь вот так раскидала игральные кости. Впрочем, выяснять они это не собираются. Оба стремительно покидают базу, оставляя Джейсона в полной тишине, нарушаемой лишь пиканьем приборов и судорожными вздохами, сквозящими из него время от времени. Штатные снова спишут это на очередное «пациент №51 видит яркие сновидения» и долго-долго будут пытаться понять, что именно ему снится.