Одинокий месяц

Перед самым носом парня пролетела очередная белоснежная тарелка с нежным сиреневым узором по краям, в тот же миг разбиваясь на острые осколки с характерным звуком, что неприятно режет слух. "Моя любимая." – мельком пронеслось в голове Муна, что стоял у стены, будто прут проглотил, искоса поглядев на остатки былой посуды. – Ты не можешь просто так уйти! Я тебя кормила, поила, одевала, и вот чем ты мне решил отплатить? Ты хоть можешь себе представить, как мне было тяжело тебя растить? – Чуть ли не выплёвывая слова, переходила на истерические, подобно ругани облезлой кошки, взвизги девушка, молодая мать, вдова, да и просто прекрасная личность, как было подписано в пометках на её страничке инстаграма. Однако, будь это хоть долей правды, перед ней бы сейчас не стоял её сын только-только доживший до восемнадцатилетия со среднего размера чёрно-красной сумкой на плече. Будь это правдой, вокруг него бы сейчас не валялись осколки тарелок десятилетней давности, а на щеке бы не красовался уже посиневший след девичей ладони. Будь это правдой, Мун бы даже и не подумал сваливать из этого проклятого места сразу же, как ему стукнет восемнадцать. Но, видимо, не судьба. С тяжким вымученным вздохом и абсолютной назаинтересованностью в глазах, крайний бросил утомлённый от его дражайшей матушки взгляд, демонстрируя всё отвращение по поводу неё и этой глупой ситуации в целом. А ситуация и вправду глупая до невозможности. Лёша в день своего совершеннолетия хотел тихо мирно свинтить со своего родного гнёздышка куда-нибудь, лишь бы не видеть эти стены. Собрал вещи; убедился, что ничего не забыл; убедился, что его мамаша заснула; вышел в коридор и опрокинул деревянную вешалку с множеством выжженых на ней узоров. Та, естественно, с грохотом свалилась на земь, задев собой окно, порог и тапочки. Громко чертыхнувшись в уме и иронично прикрыв глаза, тот услышал ошарашенные вздохи и возню позади. Мун обречённо повернулся и тут же скривился, накрывая глаза свободной ладонью из-за резко включившегося света. Сейчас же, оба сверлили друг друга взглядами, словно смельчак человеческого происхождения, наткнувшийся на разъярённую голодную пантеру. Хотя пантера – это слишком громкое слово для такой-то дамы. Скорее плешивая собачёнка, такая мелкая, до тошноты громкая и злая на всё, что движется и не движется. Смотря на такого спокойного, утомлённого её же истериками Муна, что точно своими серыми глазами говорил: "Ну? И что дальше? Ты говори говори, я тебя внимательно, как и всегда, слушаю", Марина, та самая девушка, даже не женщина, что дала жизнь стоящему перед ней молодому человеку, лишь обозлилась ещё сильнее, раздувая ноздри и сжимая последнюю тарелку в руке, царапая её своими длинными ногтями. Серыми глазами говорил. А ведь когда-то эти глаза радостно сверкали синими и голубыми оттенками. Эти глаза когда-то напоминали две капли морской воды. Ненароком засмотревшись можно было утонуть в них, приняв капли за открытый океан со всеми его подводными обитателями, что кричали: "Иди к нам! Не бойся! Подойди, загляни...захлебнись". Но сейчас это просто серые глаза, выражающие только холод и неприязнь к собеседнику.

Завидев бурную реакцию своей мамаши, Мун только взглянул на часы, что разрывали давящую тишину своим непринуждённым тиканьем. Без пятнадцати час. Пора заканчивать этот цирк. Парень со звучным вздохом оттолкнулся спиной от стены, по которой тут же прошло стадо мурашек, и медленно, словно растягивая момент прошёлся чуть ли не в сантиметре от Марины, не заглядывая в её мокрые глаза. Крайняя так и осталась стоять на месте с тарелкой в руке, потупив взгляд куда-то сквозь стену, где минутой ранее стоял её последний биологически родной человек. Лёша же вышел из квартиры, демонстративно захлопнув за собой дверь. Пройдя, даже можно сказать, пролетев все 5 этажей по забытой Богом лестничной клетке, тот открыл заветную железную дверь, та со скрипом отворилась и Мун вышел на улицу. Дождь моросит, барабаня по карнизу подъезда, создавал многочисленные круги на лужах, капал на самого парня, смотрящего на мрачное небо, стекая с начала тёмно-русых волос у корней, протекая по середине у шеи и скатываясь тяжёлыми каплями с тёмно-синих концов у самих лопаток. В этот момент Лёша не знал куда ему идти, что теперь делать, но на нём читались искренняя радость и чувство желанной свободы. И в первый раз за долгое время, он искренне улыбнулся, растягивая бледную тонкую полосу губ в широкой улыбке. – Неужели...