Пуховые внутренности у позднего подарка

Феликс с детства любит старую музыку, поэтому зачастую включает виниловые пластинки в комнате; он любит драже и зефир в шоколаде, поэтому часто ходит к зубному врачу и в магазин за новой упаковкой мармелада; он любит синяки на своём теле, поэтому часто колотит себя чем-то металлическим по коленям и рукам. Феликс вообще любит мир, а мир любит его. По крайней мере, он хочет в это верить, а он вообще очень доверчивый. В комнату просачиваются тёплые проблески закатного солнца, падают на шоколадный плед; хочется чихнуть от летающих пылинок в пространстве и утонуть в зефире. Минуту назад дверь гулко стукнулась ручкой об стену и влетел радостный Хёнджин. — Ликси, это тебе. – Он протянул клетку с зелёными прутьями, улыбнулся, – Пока этот хомячок жив — жива и наша дружба. Джинни был непомерно творческим и необычайно обычным. А еще художественным и фарфоровым, потому что, задевая, появляется трещинка на скуле. У Феликса ресницы внезапно стали влажными. Он несмело протянул руки к маленькому и пушистому существу, от которого тянуло зерновым кормом и опилками; детством у бабушки. Джинни стоял визави в оранжевой, будто корка апельсина футболке, улыбался, пока смоляные волосы лезли в глаза. Такой домашний и счастливый. — а любовь? – меланхолически прошептал безоблачный мальчик, поглаживая бежевую пушистую спинку. Словно пуховая подушка. — что? Клетка с вращающимся колесиком внутри теперь стояла на столе у открытого окна. Из прохода в другой мир доносились голоса детей и писк воробьёв. Солнечные зайчики разбежались по ковру и спрятались под кроватью. Испугались наверное. — моя любовь к тебе. Ты чувствуешь только дружбу? В носу защипало, а в глазах снова слёзно. Хомяк перешёл в руки Джинни и слабо покусывал пальцы, отдирая заусенцы. Больно и щекотно. — прости. – Мальчик в оранжевой футболке опустил взгляд на ковер со звёздами и розовыми носками. Заметил каплю бисера в разноцветной бахроме и вспомнил вечер, когда они вместе плели браслеты друг другу. Ликс до сих пор носит его не снимая, а Хёнджин даже повесил на шею на серебряную цепочку. Всегда звонко гремит, потому что соприкасается с костями. — ничего,– Ликс улыбнулся. Он всегда улыбается, когда больно. За это стоит любовно ненавидеть и ненавидяще любить. – давай спать, я устал. От Хёнджина пахнет стиральным порошком, мёдом и юностью. Он крепко сдавливает в объятиях хрупкое тело с веснушками на плечах, пока на столе во вращающемся колесе носится хомяк. В голове у Хёнджина прокручиваются воспоминания пятилетней давности.

***

Феликс на скрипучем велосипеде, в белой панамке и с разбитыми коленями из которых вытекает малиновое варенье с косточками; смеётся так глубоко и заразительно, потому что чуть не наехал колёсами на Джинни. — я тебе ноги откручу! Ты чуть не задавил меня. Хёнджин в пыльных джинсах, гневно без злобы кричит; почти улыбается, когда Ликс бегло начинает вращать педали со смехом и уносится вдаль. — прости, Джинни, – вопит он, – я люблю тебя, только не убивай! Голуби мешаются под ногами, солнце слепит глаза, мошки жужжат над ухом. Мальчики шумят во дворе и кричат друг другу слова шутливой ненависти, вперемешку с любовью. Лето тогда было жарким и беззаботным.

***

Феликс с разбитым и опухшим носом, мокрыми щеками и алмазами в ресницах сидит на кафельном полу. Плачет, утыкаясь в Хёнджина. — зачем ты это сделал, Ликси? Белоголовая макушка сильно подрагивает в судорогах и всхлипывает. Из носа кровоточит красным морем. — они хотели отнять наши браслеты и съесть моё драже. Хёнджин слепо целует куда-то в висок и утирает слёзы. — ты такой ребенок, ты знал об этом? Ликс сосредоточенно, по-взрослому смотрит в глаза. А потом говорит с надрывом: — тогда не обижай меня никогда. Детей не обижают. Джинни скрещивает пальцы с побитыми костяшками и отрешенно улыбается. — тогда не обижайся, если сделаю больно. Взрослым свойственно ошибаться.

***

Феликс, кажется, влюблённый, но Хёнджин этого не понимает. Они идут по светлой дороге в деревне, слышат мычание коров и стрекотание кузнечиков. —я видел водомерок в озере, – Хёнджин пинает незначительные камушки, пока те кричат, – и нарисовал их. — покажешь мне? — покажу, если поделишься маремаладом. Феликс немного подумал. Мармелад он любит. И рисунки Хенджина тоже любит. Но больше всего любит Хенджина. Выбор был очевиден.

***

— ты спишь? – спросил Феликс и растормошил магических созданий своим голосом. Хомяк по-прежнему бегает в своём колесе. — нет. Хёнджин закинул ногу на бедро Ликса и посмотрел на летающих светлячков в волосах. Даже глаза не режет от света, а должно. — уверен, что ничего не чувствуешь? Сначала молчание, а потом нерешительное и тихое: — уверен. Хорошо, что в темноте ничего не видно, иначе Джинни бы ослеп от мерцающих звездочках на щеках. Феликс опять улыбается, а Хёнджин вновь это чувствует. Хёнджин ведь любит. Но не знает. А Феликс не понимает, что его любят и верит словам. Он ведь такой доверчивый ребёнок. — ничего. Ты не властен над своими чувствами. Холодным утром Джинни проснулся один, хотя безусловно помнил, как сжимал в объятиях дрожащего Ликса. В клетке с салатовыми прутьями, вместо бегающего в колесе хомяка, был мягкий комок с сочащейся кровью из живота. Подушка распоротая и из нее сочатся клочки пуха и вишневый сок. Ликс не захотел, чтобы жила их дружба. Он хотел, чтобы у них цвела любовь также нежно, как вишня цветет у угла их старого дома. А Хёнджин ведь любит. И теперь знает это.