Поговорим?

«Поговорим?» Это сообщение Чуя получил пару дней назад. Отправлено с выученного наизусть номера, который подписан знакомыми до последней черты иероглифами. Вопрос от человека, понятного и одновременно настолько далёкого от того, чтобы познать его. Вместе с отброшенным в сторону телефоном Чуя отпускает и собственные мысли о том, что банально трусит, не хочет, просто не может. Он не желает себя заставлять, и даже если где-то в глубине души понимает, что надо, — всё равно отказывается. Однако есть вещи, которые происходят, как бы ты ни старался их избежать. Например, похмелье. Говорят, можно съесть кусочек сливочного масла прежде, чем решишь опрокинуть в себя пару стопок той-другой дряни. Но на деле это такая гадость, от которой желудок просто бунтует, а в туалете потом всё порожняком проходит, к такому способу и прибегать не хочется. Можно пытаться пить понемногу, но организм сам несётся в дальние степи, не давая остановиться. Ещё советуют держать баланс в градусах, но даже если потреблять в течение вечера только вино, то на утро всё равно будешь проклинать и себя, и весь мир. Нельзя избежать столкновений со знакомыми. Находись вы хоть на разных концах огромного портового города, так или эдак всё равно встретишь кого-то. В чайной лавке будет ошиваться блондин в очках, в торговом центре — странные недородственники, которые вывели инцест на какой-то новый уровень. В пекарне обязательно найдётся мальчишка, чью голову хотели продать за умопомрачительные деньги. На мосту можно обнаружить его, сидящего на парапете и свесившего к воде ноги. Вот этого контакта нужно избегать обязательно. По умолчанию считается, что нельзя избежать смерти, но Чуя, ох, Чуя знает, что может. Есть только один вариант, в котором шальная пуля или взрыв могут его настолько искалечить, что и пальцем не выйдет шевельнуть. Правда, никто не утверждал, что нельзя поле вариантов расширить. Он открывает глаза с огромным трудом и тяжело вдыхает. Неужели окно забыл открыть на ночь? Вокруг такая страшная духота, что даже язык во рту пересыхает. Горло скребёт от нехватки жидкости, и Чуя надсадно сглатывает, промаргиваясь. Вокруг темно, мелькает мимолётная мысль, что он во сне закопался под одеяло и надо срочно из-под него выбраться, глянуть, который час, подышать свежим воздухом, чтобы голова от нехватки кислорода не кружилась. Чуя шевелит затёкшими ногами и с глухим стуком упирается пяткой во что-то плотное. Это точно не его спальня, где только изголовье примыкает к стене. Он что, вырубился где-то в кабинете? С него бы сталось… Только чего ж так темно? Поднять руки не выходит: они, оказывается, настолько плотно притиснуты к груди, а локти тычутся во что-то шершавое и твёрдое, что особо и не развернёшься. Чуя медленно выдыхает и пытается снова вдохнуть, успокаивая взметнувшуюся в груди острую панику. В нос забивается странный запах: смесь бергамота, пыли и влажной земли. Под шевельнувшимися пальцами оказывается что-то мягкое, наощупь похожее на ткань. И только сейчас, прислушиваясь ещё и к звукам, Чуя различает за собственным дыханием стук чужого сердца: спокойного и живого. Если попытаться задержать ненадолго воздух в лёгких, можно даже почувствовать, как волосы на его макушке слабо шевелятся от тёплого ветерка, который вообще не приносит свежести, только делает всё хуже. — Кто здесь?.. — сипит Чуя. Скрипучий голос слабо ему сейчас подчиняется, в горле начинает першить только сильнее, но Накахара сдерживает кашель и тихо добавляет: — Где я? На несколько мгновений он замирает, ожидая чего угодно. Ему начинает казаться, что он понимает, где находится: ужасно узкое и неудобное помещение, лежачее положение, нехватка воздуха, духота, неотёсанные поверхности под оголёнными локтями… Догадка настолько чудовищная, что захватывает мозг почти мгновенно, и Чуя едва не пропускает шелестящий смешок над ухом. — Как бы тебе сказать. М, как бы банально ни звучало, не нервничай, ладно? Голос совсем тихий, почти что шёпот, но даже этого хватает, чтобы распознать владельца. Чуя ощущает ещё большую панику, к которой примешивается подступающая к горлу ярость, но вместе с ними где-то в черепной коробке щёлкает механизм: если предположения верны, то всё в итоге не так плохо. — Это ты, Дазай? — хрипит Чуя, силясь разглядеть в кромешной темноте хоть что-то, но глаза отказываются различать хоть крупицу света. Вместо бесплодных попыток он снова шевелит пальцами и тянет их выше, насколько хватает пространства. В итоге подушечки упираются в гладкую узкую полоску ткани, которая заканчивается чем-то прохладным и округлым. Кулон галстука. — Мг, — согласно мычат откуда-то сверху, и Чуя снова делает выдох. Затаскивать в собственные лёгкие кислород, оказывается, безумно сложно. — Постарайся дышать немного медленнее, если не хочешь отключиться снова. — Какого чёрта происходит? — шипит Накахара и машинально пытается отодвинуться, но ничего не получается: он не может сдвинуться и на несколько сантиметров, когда в спину упирается твёрдая стенка коробки. — Только не говори, что мы… — О, могу не говорить, если тебе так будет легче, — почему-то голос Осаму кажется чересчур весёлым для их положения, но это только ещё больше успокаивает взметнувшуюся в душе панику. Если Дазай даже шутить умудряется, значит, он уже знает, что делать, и просто разыгрывает клоунаду. — Говнюк, — бубнит Чуя. Медленный выдох и безумно сложный вдох. Не хватает, ему не хватает воздуха. Он есть, но настолько густой, что туман в голове становится всё тяжелее. — Кто бы мог подумать, что однажды я разделю с тобой такое место. Ты в курсе, кто решился нас здесь запереть? — Не-а, — спокойно отзывается Дазай. Чуя его лица, конечно, не видит, но знает по интонации, что Осаму сейчас жмурит глаза и ухмыляется краешком губ. — Но должен отметить, что это очень занимательная идея. Похоронить нас двоих заживо — даже я бы на такое не решился. Ты знал, что фараонов Египта зачастую опускали в усыпальницу вместе с их домашними питомцами? — Нет, зато я знаю, как вырезать тебе голосовые связки, чтобы ты не сдох, но очень долго мучился, улавливаешь? — Не думаю, что в нашем положении ты сумеешь это сделать, — продолжает веселиться Осаму. Чуя невольно растягивает губы в улыбке: ему вот не смешно, это скорее нервное, просыпающееся от абсурдности и абсолютной дикости ситуации. Его, бывало, похищали в далёкие шестнадцать, но никогда не пробовали похоронить. Это уже за гранью. — Ладно, кончай со своими шутками и давай по делу. Есть мысли насчёт происходящего? Дазай делает странное движение телом, как будто пускает по мышцам волну. Накахара чувствует, как ему на голень закидывают ногу, кажется, хрустит кость в руке Осаму, и он жалобно стонет, после чего хрипит: — Да, есть. Нам надо бы позу сменить. Чуя сперва хочет возразить, что вот это вообще необязательно и он спрашивал как бы о другом, но в чём-то Дазай прав. Лежать на боку, прижавшись друг к другу, чудовищно неудобно в первую очередь из-за отсутствия воздуха: Накахара с трудом может дышать, уткнувшись в чужую грудь, а плечо, которым он упирается в дно гроба, уже немилосердно покалывает. На каком-то подсознательном уровне он пугается собственного спокойствия. Он, чёрт побери, заперт неизвестно где, похоронен заживо вместе с Дазаем, которого, кажется, не колышет их положение, так почему… Почему его беспокоит собственная рука вообще? Осаму тем временем подсовывает ладонь ему под спину, медленно, но верно опускаясь спиной на деревянное дно и укладывая Чую на себя сверху. Лёжа на тяжело вздымающемся теле, Накахара наконец позволяет себе сделать несколько рваных вдохов. Ненамного лучше стало, ему всё ещё безумно душно, но хотя бы не свербит в носу от ткани чужой рубашки. — Так, ладно, — шепчет он, прижавшись ухом к груди со спокойно бьющимся в ней сердцем. — Не вздумай хоть когда-нибудь потом упомянуть это всё в разговоре: я тебе кишки на горло намотаю. По рёбрам Осаму проходит дрожь, когда он тихо смеётся, и Чуя уже готов задать повторно вопрос, но он застревает в горле вместе с холодным комом, стоит только Дазаю произнести негромко: — А с чего ты решил, что мы выберемся? О. Ох, дерьмо. Чуя медленно моргает и автоматически давит желание дышать быстрее, чтобы прийти в себя. Нет сейчас у него такой роскоши: кислород может закончиться ещё до того, как он сможет убедить Осаму, что выбираться всё же надо. — Ты шутишь, — бормочет он в давящей тишине и снова чувствует вибрацию смеха под своей головой. — Смерть в гробу — ни черта не то, чего ты хотел. — М-м-м, — тянет Осаму. Его лежащие по швам руки чуть шевелятся, когда он принимается скрести ногтями жёсткий деревянный сруб их коробки. — Откуда ты знаешь? Когда у нас кончится воздух, мы просто потеряем сознание от удушья, так что смерть будет довольно безболезненной. Пальцы Накахары сжимаются на ткани чужого жилета. Чуя слушает сердце под собой, такое же умиротворённое, ни капельки не взволнованное близкой смертью. И ощущает, как собственный гоняющий кровь орган дёргает неприятным уколом. — Дазай, давай без этого, — тихо произносит Исполнитель. — Как давно ты очнулся? Сколько у нас ещё примерно времени? В гробовой — ха — тишине особенно различимы все звуки: то, как мерзко скрежещут кончики чужих пальцев о внутреннюю обшивку гроба, как шелестит одежда, когда Осаму приподнимает одну руку. Чуя мелко вздрагивает: прохладная ладонь ложится ему поверх лопаток, ведёт выше и касается голой кожей его открытой шеи. — Больше полутора часов, я думаю, — медленно отвечает Дазай. — В теории, на одного человека в гробу приходится такой объём кислорода, которого хватит на пять с половиной часов. Нас двое, поэтому, пожалуй, нас отключит через полчаса примерно. Не сдержавшись, Чуя резко вдыхает как можно глубже и едва не закашливается от спёртого, полного углекислого газа воздуха. Плохо дело: он ощущает, как тяжёлая голова начинает кружиться сильнее, словно от приснопамятного похмелья. Только это не оно сейчас, не оно, чёрт… — Дазай, убери руку, я вытащу нас отсюда, — сипло приказывает он и дёргается, когда пальцы на его шее сжимаются. По телу струится липкий страшный холод осознания. — Давай поговорим, Чуя, — лишённый эмоций голос Осаму оседает на рыжих волосах тёплым выдохом. — У нас так много тем. — Ты спятил! — рявкает Чуя. Он пытается приподняться, но пространства для манёвра слишком мало. И, оказывается, несмотря на стиль его одежды, оголённых участков кожи слишком много: Дазай сейчас касается изгиба шеи, другая его рука вцепляется в обнажённое предплечье Чуи, стискивая запястье с истерично бьющимся пульсом. — Давай поговорим, — настойчиво требует Дазай, когда Чуя вновь выгибает спину, пытаясь уйти от прикосновений. — Ты всё равно не сможешь использовать дар, пока я с тобой. — Чёрта с два! От уверенности в собственных силах не остаётся и следа: на её место приходит почти первобытный ужас понимания. Именно он заставляет изворачиваться ужом на чужом горячем теле под собой, выкручивать из хватки руки, пытаться стиснуть бёдра, чтобы сделать больно, вынудить отпустить. Даже понимая, что это не сработает, Чуя зовёт из каждой клеточки собственного организма крупицы способности, силится услышать отзвук гравитации. Она есть и она не подчиняется, как и не подчиняется движениям Дазай. — Уймись, — тихо советует он, когда его вновь пытаются хоть как-то отодвинуть от себя. — Иначе я тебе шею сверну. — Попробуй, ублюдок! Если хочешь подохнуть, то делай это без меня! Чуя ни за что не признается, что за этими попытками уже ощущает обречённость. Ему не позволят использовать Печаль, а без неё выбраться можно только общими усилиями, но… Он делает ещё один глупый шаг: приподнимает голову, хрипло выдыхая, когда каждый позвонок в шее буквально взрывается болью от давления, и сжимает зубы на чужой рубашке, захватив ими и кожу. Он слышит, как что-то хрустит в челюсти, а вместе с ней — груди Дазая. — Ауч, — произносит Осаму и ни на мгновение не ослабляет собственных рук. — Я, конечно, подозревал, что у тебя будут некоторые фетиши, но чтобы настолько… Он так спокоен, в полном ужасе осознаёт Чуя. Дазая не колышет боль в разрываемых зубами мышцах, то, что у него кончается кислород, то, как каждую клеточку тела на нём прошибает нервной дрожью. Дазай абсолютно спокойно готов умереть. И это уже не шутки, не очередная его дурная попытка наедине с собой, а реальность, где он вместе с собой хочет утащить и бывшего напарника. Чуя разжимает хватку, делает несколько коротких вдохов и прислушивается к пульсации крови в мозгах. На горло давит сталью подступающая гневная истерика, которую почти невозможно контролировать в заданных условиях. Мерещится металлический привкус на языке, как будто он снова в том возрасте и месте, где иной раз приходилось прятать во рту мелкие монетки, чтобы их не украл какой-нибудь выпивоха из трущоб. Спокойный Осаму кажется готовым трупом, который просто по случайности всё ещё слабо дышит. Тяжёлым помутнённым сознанием очень сложно управлять, когда мысли закручиваются воронкой вокруг неизбежной смерти. В нём просыпается обречённая и очень грустная мысль, что, возможно, нужно было поговорить с Дазаем раньше. Когда-то у Чуи получалось достучаться до чужих больных мозгов, получалось перехватить тонкие пальцы с зажатым в них лезвием, спилить туго натянутую верёвку вокруг уже наливающегося синяками горла. Но ещё ни разу он не чувствовал себя на месте Осаму, который прямо сейчас добровольно позволяет своему телу угасать. Чуе на какие-то жалкие мгновения становится мерзко от самого себя, когда он осознаёт, что тратит драгоценные секунды на философствования. Мори часто говорил, что в этом и заключается главный талант каждого человека: в умении искать выход даже там, где его казалось бы нет. Есть ли какой-то выход сейчас? — Дазай, — хрипло зовёт Чуя и морщится, когда жёсткие подушечки чужих пальцев начинают скрести по его шее, как до этого по стенке гроба. — О чём ты хотел поговорить? Если хотя бы попытаться вывести Осаму на диалог, возможно, выйдет до него достучаться, убедить прекратить это всё. Всего полчаса на то, чтобы уговорить человека, готового себя вскрыть на любой удобной поверхности, не дать умереть им двоим, ха, плёвое дело. Дазай над его макушкой тихо вздыхает. — Ты всё ещё носишь те трусы с собачьими мордами, которые я тебе подарил на семнадцать лет? Вопрос совсем простой, как однозначный ответ «нет» на него. Чуя не просто их не носит: он сжёг дурацкое бельё в приступе ярости, вместе с чёртовой футболкой, в которой часто спал с Осаму в одной кровати при штабе Порта. Или это была не она?.. Вместо ответа с губ Чуи срывается дрожащий стон от скручивающегося спазмом ужаса. Он надеялся, верил изо всех сил, что Дазай серьёзен. Что ему правда так сильно что-то нужно было обсудить, что другого места, где они могли бы это сделать, кроме гроба не нашлось. Но Осаму спрашивает про подаренные трусы с собачьими мордами. — Я, — внезапно продолжает Дазай, — их долго выбирал. Ты не представляешь, как много продаётся в онлайн-магазинах. У меня была идея купить тебе сахарную косточку и подбросить в тарелку, когда будем завтракать, но потом я случайно нашёл то бельё. Решил, это будет смешнее. Чуе не смешно, ему тяжело дышать, ему больно от раздирающего пониже горла ощущения странной изжоги, как будто в глотку заливают раскалённый металл. Он глотает и не может пропихнуть ниже этот горящий пламенем ком. — Ты помнишь свой первый плащ? — голос у Осаму такой же ровный, без единой дрожащей нотки. Он как будто читает список покупок. Или говорит о собственной смерти. — Я совсем не умел шить, да и сейчас, признаться, не научился. Но у меня вышло сметать рукава так, чтобы ты не смог продеть свои пёсьи лапки в них. Его горячие сухие пальцы продолжают сжиматься тисками на запястье так, что он может в любую секунду попытаться сломать кости. Нежные поглаживания кожи пониже рыжего затылка совсем другие, но именно от них хочется выть и орать сейчас. — Осаму. — Мне пришлось очень постараться, чтобы найти самую острую лапшу, какую продают в Йокогаме, — перебивает Дазай. Ровный ритм его сердца не сбивается и на секунду. — Ты терпеть не мог такие приправы, видимо, в тебе и без них слишком много химии. Но у меня вышло не только её купить, но и подсунуть тебе на ужин вместо привычного удона. Чуя судорожно считает по спокойному пульсу Дазая оставшееся время. По бьющемуся о рёбра сердцу — прошло около минуты, плюс те пять, которые он провёл в попытках навредить. — Чего ты в ностальгию подался? — на пробу спрашивает Накахара, надеясь расслышать хоть что-то в леденящем кровь голосе. Короткий ноготь на указательном пальце Осаму прижимается к пульсирующей вене его запястья. — Мне на самом деле нравилась твоя привычка курить. Ты пах жжёным табаком, тебе это шло. Самому курить не хотелось, а постоять рядом, пока ты это делал, — да. На других этот запах омерзителен. Но это было милое дело — выкрасть пачку твоего дурацкого Мёвиуса и заменить леденцами. Чуя не понимает, в какую сторону ему смотреть. Его душит жаром и уходящим из пространства кислородом, душит медленно утекающими минутами жизни, душит безразличием Осаму, который сейчас несёт чушь. «Давай же, думай, ты ничего не сделаешь, если будешь просто так его слушать, что он пытается сказать, чего он хочет, зачем вспоминает, думай-думай-думай» — У меня была идея, — бормочет Дазай, царапая пальцем нежную кожу над чужим истеричным пульсом, — подпалить тебе волосы. Было бы забавно, наверное, но я так этого и не сделал. Они у тебя красивые, кощунство их портить. Хотя это не помешало мне прилепить тебе на прядку жвачку. Можешь считать это протестом, только я пока не решил, против чего тогда протестовал. Мысли цепляются за слова, но не обретают форму. Они разрозненные и путаные, в них нет логики и последовательности. Не получается собрать себя во что-то цельное: вместо этого Чуя продолжает считать биение сердца и крутить осознание собственного безвыходного положения. На секунды паника возвращается с новой силой, когда вместо хоть какого-то подобия плана на ум приходит вопрос: а какой сейчас вообще год? — Сколько тебе тогда было лет? — сипит Чуя, выпуская из лёгких драгоценный воздух и содрогаясь от того, каким плотным ощущается углекислый газ. — Не помню, — с готовностью отвечают ему. — Наверное, шестнадцать. Это было до трусов с собачьими мордами. — Понятно. Ему ничего не понятно. Сознание Дазая лежит за гранью всякой логики прямо сейчас — где-то там, где трусы, острая лапша, сигареты, зашитый плащ важнее, чем погребение заживо. Чуе нехорошо, лёгкие сжимаются до состояния усохшей губки, сердце продолжает колотиться. Он пробует всего раз двинуть запястьем и закусывает губу до крови, когда лучевую кость пробивает болью. — Ты так восхитительно злился, — шепчет сверху Осаму, и в его голосе внезапно пробиваются новые нотки: что-то сродни одобрения. — Просто полыхал эмоциями каждый раз. В этих словах всё правдиво, невольно вспоминает Чуя. Он и правда был взбешён каждой шуткой, каждой фразой, просто самим фактом существования Осаму рядом. Его безумно хотелось заткнуть, слепить в один молчаливый комок и засунуть себе в карман. Дазай как будто исповедуется своему персональному богу. — Потрясающий, — добавляет негромко он. Чуя сипло вдыхает, пытаясь сосредоточиться на увещевательном тоне. — Ты был ярче, чем всё вокруг в этом мире. В тебе хотелось сгореть. Никаких хитростей, игр разума, тайных заговоров — ты выражал всё, что чувствовал. — Почему ты это говоришь сейчас? — спрашивает Накахара, едва шевеля сухим языком. Горло просто рассекает десятком крошечных лезвий, когда он делает глоток. — Какого чёрта тебе нужно? Дазай издаёт странный звук — похожий одновременно на стон и всхлип, он звучит как истеричный смешок, который силятся выдавить из недр груди. Он отдаётся в рёбрах под рубашкой и оседает у Чуи на сердце плотной плёнкой. — Тебя, — произносит Осаму. — Мне нужны мои эмоции, но их почему-то опять нет. Отдай мне их, будь так добр. «Он сошёл с ума, — крутится ужасающая мысль в голове Чуи. — Просто окончательно» В этом нет ничего удивительного, наверное, когда-нибудь Дазай бы дошёл до белого полотна вместо гениальных планов, потому что даже он не смог бы так долго гулять по лезвию собственного сознания. Только его срывает сейчас, в чёртовом гробу, где им остаётся дышать от силы двадцать минут. Чуя давит в себе желание разораться не потому, что хочет сохранить рассудок, а потому что это лишит его драгоценного кислорода. — Я не понимаю, — слабо говорит он. — Не понимаю тебя. Осаму. Давай я просто вытащу нас обоих, и мы поговорим наверху, обещаю. — Ох, Чуя так и остался совсем-совсем глупым, — с тревожащей нежностью отвечает Дазай. Его слова ложатся на макушку Чуи, соскальзывают тёплым воздухом по волосам, забиваясь чужим дыханием в нос. — Наверху всё плохо, понимаешь? Там они, и они не дадут нам поговорить. Вот оно! Накахара цепляется за новую информацию как утопающий за спасательный круг — из последних сил, захлёбываясь тяжёлой толщей. — Кто они? — спрашивает он, не скрывая слабой надежды в голосе. — Те, кто нас здесь запер? Пальцы Дазая странно шевелятся, оглаживая шершавой поверхностью выступающий позвонок. Они перебираются немного выше, продолжая касаться оголённой кожи, вплетаются в нижние рыжие пряди и дрожат, оттягивая волосы почти до болезненного стона. — Нет, — ласково шепчет Осаму. — Они — это они. Это детективы. Мафия. Каждый из них. Ты уйдёшь снова, когда мы окажемся наверху, не поговоришь со мной до конца. Не дашь мне мои эмоции. Зачем так рисковать, м, Чуя? Хватка истерики на горле вновь становится настолько сильной, что от неё разрывным импульсом стреляет до самых мозгов. У Чуи сводит спазмом лоб и мышцы лица, он хрипло вздыхает и снова задерживает дыхание. — Я обещаю… — Ты не можешь такого обещать, — устало возражает Дазай. Он звучит сейчас как терпеливый учитель, пытающийся втолковать нерадивым студентам, что нет, они не могут использовать телефоны на экзаменах. Какая бредовая ассоциация. — Ты же сам ушёл, — Чую невольно затягивает в чудовищный диалог. Раскалывающаяся от боли голова не соображает вообще, он настолько потерян в пространстве, что невольно приоткрывает рот, не в силах удерживать челюсть на месте. Глаза жжёт невидимым песком. — Ты бросил Порт, ты сам виноват. Ногти Осаму стрижёт коротко, почти под корень, но достаточно аккуратно, чтобы острые краешки не цеплялись за одежду. Сейчас кажется, что вместо них на кончиках длинных узловатых пальцев — лезвия, которыми их хозяин едва не вспарывает тонкую бледную кожу на запястье Чуи. Ему мерещатся кровавые пятна и стылый запах, преследующий его в кошмарах о чужой смерти. — Я хотел, чтобы это прекратилось, мне нужно было научиться жить без этого. Каким-то образом, — сталь в его голосе такая же острая, как ногти. — Не вышло. Чуя. Помнишь, ты проиграл мне когда-то спор? Мы играли в карты на желание. У тебя были очень плохие комбинации, но я тут не при чём. Я до сих пор не воспользовался выигрышем. Давай ты отдашь мне моё желание сейчас: я хочу, чтобы ты оставался тут, со мной. Твой святой долг. Возможно — но только возможно — Дазай просто так странно шутит. У него случались помутнения, в которых он мог нести бессвязную чушь и бормотать что-то себе под нос, но потом оказывалось, что это просто такая хорошая актёрская игра, чтобы убедить окружающих в том, что гениальные мозги Осаму пришли в негодность. Может быть это снова глупая-глупая шутка, зашедшая слишком далеко. Если это она, думает Чуя вяло ворочающимися извилинами в гудящей голове, ему тоже нужно играть по правилам. Пусть так — позже он обязательно выбьет из чокнутого Дазая извинения и бросит с какого-нибудь моста в реку, лишь бы больше не слышать никогда страшных признаний. — Ты в меня влюблён, — произносит Накахара. Он осознаёт, что перестал считать сердцебиение и больше не на что опираться, чтобы понять остаток времени. — Не исключено, — отвечает Дазай, поведя плечами. — Я не думаю, что знаю, как должен себя чувствовать влюблённый человек. Но почему бы и нет. Любить тебя должно быть очень просто. Сложно этого не делать, когда ты…такой. Осаму в ответ полюбить гораздо тяжелее. Людей привлекает неизведанное: необъяснимые явления, проявление паранормальности, искажения. Но Дазай — ничего из этого. Он настоящая «зловещая долина», то, что выглядит как человек, но не является им, движется неправильно, говорит механически и пародийно. Зловещие долины пугают на подсознательном уровне. Однако. — Я никогда не хотел, чтобы ты умирал, — хрипло признаётся Чуя, больше не пытаясь даже моргать: высохшие веки наждаком трут ему глазные яблоки. — Чтобы ты заткнулся наконец — да, чтобы перестал доставать меня каждый день. — А я хотел обратного, — смешок у Осаму выходит надрывным, сипящим. — Зачем ты делаешь это сейчас? — спрашивает Накахара. Ему едва ли страшно от того, что головой сложно шевелить — она налита свинцом и засыпана могильной землёй до самой макушки. — Ты даже не попытался со мной поговорить наверху, нормально всё объяснить. «Ох, нет, — понимает Чуя, едва заканчивает фразу, — он ведь отослал то дурацкое сообщение» Если бы он мог, наверное, позволил бы себе новую попытку выбраться, извернуться, поймать Дазая неожиданностью и пережать ему сонную артерию на горле так, чтобы отключить, но не убить. Но вместо этого в груди и на всём теле лежит тяжёлая усталость от всего вокруг. От Осаму и его бреда, от себя самого, от странного чувства, преследующего его после каждой почти успешной попытки бывшего партнёра уйти из жизни. Чувства, которое хуже всего, которым можно захлебнуться, от которого разрывает дрожью трахею и крутит живот до помутнения. Застаревшего чувства, которому Чуя бы хотел дать определение, но не успел, потому что существует Порт, Мори, Ода Сакуноске и Мимик. — Как ты думаешь, — мягко шепчет Дазай ему в волосы и убирает пальцы с шеи, вместо этого стальным обручем сжимая обе руки на талии, будто пытаясь вплавиться в чужое тело, — есть ли хоть одно место на земле, кроме этого, где нас бы никто не достал? Чуя слабо вздрагивает, прикрыв глаза. Ему кажется, что он чувствует подступающую агонию собственного тела, которое будет подсознательно противиться смерти, но пока оно этого не делает, а последние частички кислорода продолжают поступать в лёгкие, он слабо отвечает: — Нет. Они могли бы, возможно, сбежать. Просто взять и уйти, обязательно по пути разбив друг другу лица за многолетнее молчание. Они бы ссорились и расходились, возвращались бы обратно, снова дрались. Возможно, они бы никогда не поцеловались и не оказались бы в одной постели. Возможно, каждый бы ушёл в свою сторону и очутился на другом конце света. Возможно, они бы даже не разговаривали с этого момента вообще. Но… — Иногда я не могу уснуть, потому что не знаю, отправит ли тебя Мори на задание, где нужна Порча. Потому что так просто необходимо для этого города, для мафии. — Иногда я не могу уснуть, потому что не знаю, живой ли ты или всё-таки висишь в какой-нибудь петле в том сраном общежитии. Дазай снова издаёт тихий смешок и притирается щекой к рыжим прядям. — В общежитии, — говорит он, — очень слабые балки под потолком. Чуя не сразу понимает, что он услышал. Кажется, на мгновение он всё же проваливается в глубины собственного сознания, теряет самого себя, перестав ощущать хватку чужих рук и слабое сердцебиение. Эта блаженная беспросветная тьма его заполняет до самой последней клеточки, и в ней ему становится хоть немного лучше. Всего на чуть-чуть. Из плотного чёрного кома, где он успел оказаться на секунды, его выдёргивает собственный громкий вдох. В грудь плещет воздухом, и Чуя резко распахивает глаза от этой волны, упираясь взглядом в точечный светильник над собой. Вокруг его голых ног и талии удушающей змеёй обвивается одеяло, влажная от пота чёлка липнет ко лбу и загораживает обзор, а взору предстают тонкие полоски света, отбрасываемые луной из-за окна. — Твою мать, — бормочет Чуя и тут же хрипло закашливается, когда горло вспыхивает болью. Но несмотря на это — он дышит, дышит глубоко, но неровно, глотая сладкий до умопомрачения кислород. Всего лишь кошмар. Реалистичный до последней секунды, чёткий до последнего слова, но кошмар. Он не мёртв, он не в гробу. Он не с Дазаем. Эта мысль трепещет в сознании недолго: от следующей же пришедшей на ум тело прошибает льдом. Чуя не видит снов. Из-за Арахабаки — больше никогда. Он едва не выкручивает себе ноги, когда с замершим от ужаса сердцем хватается за лежащий на прикроватной тумбочке телефон, мокрыми пальцами водит по экрану и прикладывает к уху мобильник, вслушиваясь в гудки. — Поговорим, обязательно поговорим, — клянётся он в пустоту. Пока внезапно спокойный механический голос ему не сообщает: — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.