На берегу Огурцовой реки

      — «Зелёненький он был», — Цветик закатил глаза и задумчиво прикусил маленькую травинку. — Бездарнейшие стихи. Глупая безделка, и это поëт весь наш город?       — Полно тебе набивать себе цену, — усмехнулся Гусля. Он прекрасно знал, для чего Цветик заводит этот самоуничижительный разговор. — Очень простые, понятные и трогательные стихи. Про бедного кузнечика, которого съела лягушка… Все кругом плачут, когда эту песню слышат. И я плакал, когда музыку к этим стихам сочинял.       — Это потому что ты слишком чувствительный. Музыканты все такие. А вот поэт должен быть выше этого. Поэты вообще коротышки жестокие. Ради красного словца не пожалеют… кузнеца.       — И что же, ты хочешь сказать, тебе ни капельки не жалко было твоего кузнечика?       — Ни капельки. Хочешь заставить всех рыдать — сам не должен проронить ни слезинки.       Гусля помолчал.       — Всë равно не верю, что тебе совсем не было грустно от этих стихов…       — Ну и не верь себе на здоровье, — хмыкнул Цветик и перекувыркнулся на живот, подставляя тëплым солнечным лучам голую спину. Он успел уже немножко загореть, а по сравнению с бледненьким Гуслей вообще казался бронзовым.       Солнце красиво запуталось в золотисто-русых кудрях Цветика, и Гусля как-то неосознанно коснулся их кончиками пальцев. Цветик даже не шелохнулся, но всë же зажмурился от явного удовольствия, позволяя Гусле перебирать свои кудри.       — А музычку ты чересчур весëлую сочинил, — лениво заметил Цветик. — Ума не приложу, как под неë кому-нибудь захочется плакать.       Гусля проглотил обиду, но перебирать кудри Цветика перестал.       — Не знаю. Другим почему-то хочется. Какой же ты, Цветик…       Он не договорил и поднялся с земли, тщательно отряхнул свою бархатную тужурку от травы и повесил еë на ближайший стебелёк. Неподалёку на небольшом огурце лежала рубашка Цветика. Постояв немножко у самой воды, Гусля аккуратно снял ботинки вместе с кипенно-белыми носочками и, усевшись на краю берега, опустил ноги в воду. Цветик внимательно наблюдал за всем этим ритуалом.       — И какой же я? А, Гусля? Ну, скажи?       — Невыносимый! — бросил Гусля, поглядев через плечо. — Не хочется даже больше работать с тобой. Не пойму только, как можно писать такие стихи и быть таким чëрствым. Как будто ты их пишешь только ради того, чтобы тебя всем городом на руках носили и чтобы малышки тебе письма надушенные на розовой бумаге присылали…       Цветик довольно сощурился, неизвестно чему обрадованный.       — А ты хочешь, чтобы они тебе письма на розовой бумаге присылали? Или, может… — он выдержал коварную паузу и продолжил невозмутимо: — Чтобы я тебе такие письма присылал?       Гусля замер как-то напряжëнно, уставившись на блестевшую весëлой рябью Огурцовую реку. Он всë же справился с накатившим страхом, сдавившим горло, и глухо сказал:       — Хочу только, чтобы ты снова стал таким, каким был, когда мы впервые познакомились. Помнишь? «Листик засохший, листик кленовый, с ветки упавший, такой незнакомый»… Как ты искренне это читал!       Цветик еле сдержал усмешку.       — Ну ты вспомнил, братец! Это когда я такую сентиментальщину сочинял? Ещё псевдонимом тогда не обзавëлся даже… Я знаешь какую вещь на днях сочинил? Какие там листики!       Он даже вскочил, воздел руку к небу и звучно продекламировал:       — Хожу, гляжу в окно ли я —       Цветы да небо синее!       То в нос тебе магнолия,       То в глаз тебе глициния!       — Неподражаемо, — только и нашëлся Гусля. Ему, в отличие от Цветика, почему-то стало совсем невесело.       «Чтобы я тебе такие письма присылал…»       Гусля зачерпнул воды из реки и брызнул в лицо, только бы привести себя в чувство. Зачем Цветик его так дразнит? Зачем намекает на что-то, чему никогда-никогда не случиться? Казалось, что и характер у поэта стал таким невыносимым, только когда он догадался о том, что Гусля к нему…       — Гусленька, — раздалось вдруг совсем рядом с ухом. — И давно ты ко мне неровно дышишь, краса моя ненаглядная?       Испуг застыл в глазах музыканта. Он ещё мог бы состряпать какое-то объяснение. Отговорку. Попросту говоря, соврать. Если бы не горячее дыхание Цветика и не его мягкие, но очень настойчивые губы, которые вдруг жадно коснулись губ Гусли.       — Давно… очень… — вместо вранья честно признался Гусля.       Поэту ответ, очевидно, понравился.       В этот день они больше ни о чëм не спорили.