Эффект Флоренс Найтингейл

— И поэтому я позвонил, — заканчивает Дазай. Чуя видит, что у него трясутся руки, но ничего говорит. Сидит и смотрит на Дазая напротив так внимательно, будто видит в самый первый раз. Вообще-то это не так. Вообще-то они уже два года знакомы, если совесть позволит так выразиться. И два года Дазай действует Чуе на нервы. — То есть эти тоже мимо? Он переводит тему, потому что за два года выучил Осаму Дазая вдоль и поперек — одна из сторон его нелегкой профессии — и отлично знает, как лучше разговаривать с ними. С такими, как он. Психами. Чуя тряхнул бы головой, позволяй ситуация, но ситуация не позволяла — он сидел в кресле напротив своего клиента и выслушивал (в который раз) то, как близок был его клиент (в который раз) к смерти. К тому же внеурочно. Обычно такие разговоры Чуе не нравились: даже несмотря на порой неожиданные просьбы, вскакивать посреди ночи и мчаться куда-то кого-то спасать — не в его стиле. Не его профессиональная фишка, если можно так выразиться. Дазай молчит. Чуя молчит тоже, потому что в их диалоге всегда проигрывает менее терпеливый. Возможно, идти у клиента на поводу — это не очень профессионально. Чуя думает об этом каждый раз, когда тонет в своем невежливо большом кресле, но ничего не может поделать — рядом с Дазаем психологически доминировать не выходит. Порой это даже пугает. Он хорошо знает, что в случаях, когда врач не может справиться с пациентом, необходимо прервать терапию и перенаправить пациента к другому специалисту. Возможно, более компетентному. Но это сложно. Сложно избавиться от Дазая. Чуя, вообще-то, хорошо знает, почему, и от этого еще более мерзко. — Да. Мимо, — Дазай соглашается. — А еще у меня от них голова все время кружится. — Это плохо, — говорит Чуя. Потому что не знает, что еще можно сказать. Чуя хороший врач. За спинкой кресла, на стене рабочего кабинета, у него висят дипломы, грамоты и благодарственные листы. И два кубка. За какой-то там вклад в медицину — Чуя сейчас не помнит, за какой конкретно. Но дело не в этом. Не в грамотах на стене кабинета. Потому что сейчас Чуя нихрена не в блядском кабинете, вот в чем дело. Потому что по всем законам природы Чуя сейчас должен спать. А не торчать тут. С Дазаем. Дазай заплатит ему вдвое или втрое больше просто за то, что он приехал — это Чуя знает. И мог бы прикрываться желанием заработать — хотя бы перед той частью совести, которую возможно обмануть, — но даже уже и не пытается. В битве с совестью он определенно даже не проиграл, а был дисквалифицирован за полное наплевательство на правила игры. Иногда Чуя напоминает себе, что жизнь — это не игра. Что в жизни нет правил, что в жизни тобой руководит только острота ума и преданность делу. А потом расписание снова клином сходится на Дазае Осаму. — Я думаю, что смогу найти тебе замену, — он поправляет очки, нарушая короткое молчание. Интересно, что, вслед за Чуей, Дазай тоже всегда готов играть по его правилам. Он адаптируется к молчанию. Их молчание всегда какое-то странное. Если бы можно было назвать тишину ловкой — Чуя бы рискнул, хотя бы и пришлось набить морду парочке филологов. Ему не страшно — он на каратэ ходил. Самое интересное не это. Не то, что Дазай даже молчать умеет правильно — это, конечно, черта довольно полезная, но, к сожалению, не оцененная по достоинству. Гораздо интереснее следить за тем, как Дазай тоже в него влюбляется. Чуя чувствует себя на родео с красным платком в руке, утонувшим в этих огромных кожаных сапогах с этими острыми штуками сзади. Он не помнит, как они называются (в конце концов, он психотерапевт, а не спортивный комментатор), но его это совершенно не волнует. Дазай — бык. Огромный, шипящий, злой и совершенно нестабильный. Такой бык, который скорее рванет к трибунам, чем поступит так, как задумывалось изначально. Девиантный бык. Неправильный. Во-первых, потому, что быки, кажется, не умеют шипеть. А во-вторых, потому что даже Чуя не может с ним справиться. «Даже», справедливости ради — это даже не преувеличение. Чуя имеет полное право употреблять чертово «даже», когда говорит о себе, потому что он действительно хороший врач. А еще потому, что он специализируется на таких случаях, как случай Дазая. Когда совсем хреново. Самое интересное в его сфере деятельности — азарт. Он спорит сам с собой на жизнь пациента. И, справедливости ради, обычно выигрывает. В девяти случаях из десяти, а десятый — Дазай, и тут делай что хочешь. Что шашки, что шахматы, что виолончель — все равно проиграешь. Накахара Чуя психотерапевт Дазая Осаму. И, как его психотерапевт (дорогой и очень профессиональный психотерапевт), он хорошо знает: в один прекрасный вечер Дазай Осаму покончит с собой. И Дазай знает это тоже. Знает, как и то, что Чуя знает тоже, и между ними давным-давно уже не профессиональная врачебная этика, а спор на то, сможет ли Дазай продержаться еще немного. И если да — Чуя выиграет. — Найдешь что-то, что действительно поможет? — Дазай умудряется поднять только одну бровь, и это выглядит красиво. В каком-то смысле даже притягательно. — Не дури, — Чуя закатывает глаза и рассматривает узоры на Дазаевском потолке. — Найду что-то, что позволит мне не кататься по Токио по ночам. — Приятных поисков, — Дазай имеет совесть улыбнуться. А потом зевает. — Тебе нужно бинты сменить, — Чуя строго и холодно смотрит на то, как на свежих еще кусочках белоснежной ткани медленно проступают алые пятна. Цветами растекаются по бинтам. — Так смени, — Дазай вытягивает обе руки навстречу ему и его креслу и замирает. Чуя не любит, когда кто-то указывает ему, что делать, но встает с кресла и идет в ванную. Потому что если он не сменит ему сраные бинты — этого никто больше не сделает. Справедливости ради, такие вещи не входят в сферу его профессиональной деятельности. Более того, выруливая на неуважительно высокой скорости, он искренне хотел сдать Дазая в психушку, и пусть там с ним делают что хотят. Потому что раздражает. Хорошо, возможно, не так искренне, как хотел бы, но все же. А потом Дазай попросил его ничего не делать, и Чуя повелся. Потому что рядом с Дазаем психологически доминировать не получается — совершенно. Хорошие психотерапевты не шастают ночами по домам своих пациентов в поисках аптечки; хорошие психотерапевты находят лекарства, подходящие и работающие, и искренне стараются помешать своим пациентам вскрыть вены — удивительно, но в этом заключается смысл сраных психотерапевтов. Чуя тащит аптечку за собой и задается вопросом, какого черта Дазай вообще до сих пор к нему ходит. И какого черта он до сих пор терпит Дазая. Их встречи лишены смысла от начала и до конца. Чуя даже не старается вытащить Дазая, потому что это бессмысленно. Он играется со «слабо — не слабо», и это абсолютно не профессионально. Совершенно. Дазай точно так же издевается над ним. Бракует таблетки — одни за одними, рецепт за рецептом — будто бы уникальность его головного мозга — единственный шанс удержать Чую рядом. — Не морщись, — предупреждает Чуя и тянет кончик марли на себя. — Иначе я подумаю, что тебе больно, и остановлюсь. — Мне и так больно, — замечает Дазай, наблюдая за тем, как бинт исчезает слой за слоем, являя миру все более влажную красную ткань. — Это разве не очевидно? — Так не подавай виду, — откликается Чуя, сосредотачиваясь на его бинтах полностью. — Сам виноват. — Доктор-злюка. Чуя оставляет справедливое обвинение без ответа. Бинты, бывшие когда-то воздушными, слипшимися грязными тряпками падают на пол. — Ты не мог бы вскрываться не по ночами? — осведомляется он, чтобы не оставлять тишину надолго. — Желательно, конечно, предоставить мне расписание. Точное. Чтобы я ничего не планировал на эти дни, знаешь. А то ведь улечу куда-нибудь в отпуск, а ты тут подохнешь. Грустно будет. Антисептик заливается прямо в раскрытые рты-раны, и выглядит это жутко. Чуя знает о том, что, дезинфицируя, лучше не попадать на совсем открытые участки. Особенно настолько открытые. Но ему откровенно плевать. Он льет антисептик как попало, зная, что Дазай слишком хорош, чтобы так просто сдохнуть. — Конечно, — Дазай морщится каждый раз, когда антисептик попадает в одну из кровоточащих гусениц. — Я предоставлю его в эту субботу. — Будет мило с твоей стороны. Он наматывает бинт, стараясь игнорировать новые кровавые цветы, и думает о том, что однажды Дазай обязательно умрет. Не потому, что до смерти этого хочет, но потому что в ином случае Чуя проиграет. На самом деле не будь Чуя его психотерапевтом — они бы давным-давно переспали. Они и сейчас могут — и Чуя думает об этом, пока слой за слоем наматывает бинт на тонкие запястья. Бинт, мгновенно пропитывающийся кровью, потому что кровь не думает останавливаться. Чуя не пытается остановить её, потому что знает, что раны не достаточно глубокие, чтобы убить. Но Дазай может упасть в обморок. И это будет не очень приятно. Они бы переспали, возможно даже не один раз, и разошлись бы как в море корабли. А так — им никуда не деться друг от друга. Они пришиты друг к другу. Они будут существовать как единый организм-мутация, пока одна из его частей не окажется сломанной. Скорее всего, первым станет Дазай. Но Чуя не уверен в этом так же, как, например, в том, что ужинал суши и белым вином. Он не знает наверняка, кто из них сдохнет первым. Никто не отменял несчастные случаи. Или старость. Дазай покончит с собой, но никто не говорит, когда, и ответа на этот вопрос Чуя, возможно, так никогда не узнает. Хотя бы потому, что пока продолжается их спор — а у Дазая есть шанс выиграть — он не станет кончать с собой совсем нарочно. Он будет играть с Чуей. Издеваться над ним. Даже несмотря на то, что Чуя — его врач. И в этом есть что-то, что заставляет Чую остаться на ночь, чтобы проследить, что Дазай не впадет в кому во сне. Забывая, возможно ли это вообще.