U-666

Эмори Чаффи отложил утреннюю газету и молча уставился на каминную полку, где тикали часы, которые шли назад. Городок гудел уже который день. Из троих пропавших студентов, отправившихся на побережье, нашёлся только один, и тот нёс такую чепуху, что его после допроса в полиции отвезли на освидетельствование к психиатру. Эмори же весьма и весьма заинтересовался тем, что писали газеты. Он потёр свой небритый подбородок и ухмыльнулся, демонстрируя крупные передние зубы, как у Багса Банни. Его глуповатое лицо обманывало многих. Эмори знал, что Папаша Меррилл считал его одним из своих Спятивших, которым умудрялся втюхать всякую всячину. Но часы в куске зелёного мрамора Эмори приобрёл как раз у Папаши, хотя тот думал, что это всего лишь ошибка или розыгрыш часового мастера. Эмори сам убедил его в том, что это скучнейшая мистификация, и купил часы всего за пять долларов, как забавный экспонат.       То, что случилось в Джексонвилле, на побережье Атлантики, газеты также дружно назвали мистификацией, а несчастного Роба Холла, вернувшегося на уикенд студента исторического факультета в университете Массачусетс, — сумасшедшим и даже убийцей. Его друзей так и не нашли.        Осень выдалась холодной, но Роб Холл и двое его бывших одноклассников отправились на побережье. Горячая молодая кровь, что уж там. У них тут не какая-нибудь Калифорния или Флорида — в мае вода градусов десять. Эмори ни за что бы не полез купаться в такой холодной воде. Он любил комфорт и удобства, тёплый дом, а отдыхать предпочитал где-нибудь поближе к Майями. Влажный и холодный климат был ему неприятен, но Эмори был слишком домосед, чтобы решиться на переезд. Даже путешествие в соседний город требовало от него серьёзного усилия.        На этот раз Эмори потратил полчаса, чтобы уложить нехитрый чемоданчик и отправиться на вокзал, где купил себе билет первого класса до Джексонвилля. В чемоданчик он уложил вырезки из газет, которые собирался ещё раз изучить повнимательнее уже в поезде.        Роба Холла нашли на берегу Атлантического океана без сознания и без одежды. С посиневшими, потрескавшимися губами и с мягкой, белесоватой от долгого пребывания в воде кожей. Когда его привели в чувство, он выпученными от страха глазами глядел на своих спасителей, разевал рот, как рыба, и хрипел что-то нечленораздельное. На теле его были страшные синяки, он был худ и измождён. Похоже, что все эти дни, пока он считался пропавшим без вести, Роб Холл не ел и практически не пил. Он лежал на берегу, словно выброшенный океаном русал, с длинными, светлыми волосами, облепившими лицо. Женщины, читая эту газетную заметку, написанную известной, склонной к драматизму журналисткой, вздыхали от восторга и сочувствия. К Робу Холлу в больницу направили свои стопы одинокие паломницы от двадцати до пятидесяти, обещавшие ему преданную дружбу и помощь. Одна из них, широкоплечая, грузная официантка из пиццерии Джексонвилля, прижимала Роба к своей мягкой, трясущейся жиром груди, позируя для набежавших журналистов.        Однако как только Роб дал показания, общественное мнение постепенно сменялось не в его пользу. То тут, то там раздавались сперва робкие, а потом и открытые возгласы недоумения, пока, наконец, всё та же журналистка не высказала в последней статье предположение, что Роб просто-напросто убил своих товарищей и съел их живьём, чтобы выжить и добраться до берега.        Отрывок допроса опубликовали во вчерашней газете. Эмори, устроившись удобнее на мягком диване в купе, разложил перед собой статьи. Хорошо было бы выпить горячего английского чаю, но загадка, представшая перед ним, была столь любопытна, что Эмори проигнорировал это желание.        «Вы отправились плавать на лодке?» «Так и есть». «Втроём?» «Именно». «И вы утверждаете, что вас унесло течением в открытое море?» «Так». «И всё это время вы оставались в море?» «Там». Эмори отложил протокол допроса, который умудрились опубликовать целиком в экстренном выпуске, и взял другую заметку, где говорилось, что один из товарищей Роба, Карл, когда-то отбил у него девушку. «Вы сказали, у вас был нож?» «Был». «И где же он теперь?» «Потерял… там». Это «там» звучало зловещим рефреном. Эмори представил, как лежащего на больничной койке Роба Холла, отощавшего и обессиленного, допрашивают полицейские. У того наверняка не было сил возражать. А спустя неделю после произошедшего его выписали и тут же арестовали, как только тот вышел из клиники. С чёрно-белой фотографии, где немного смазалась типографская краска, на Эмори смотрел хипповатый Роб с осунувшимся лицом и торчащей клочками щетиной. Высокий и сутулый, он неловко стоял между двух полицейских, пытаясь словно втянуть голову в плечи. На его лице застыло странное выражение, которое большинство истолковало как признание вины. В той же газете поместили и снимки его товарищей: веселого, юного, по-голливудски улыбавшегося Карла Хейзи, мечту всех девушек Касл-Рока, и долговязого, носатого Макса Роу, застенчиво смотревшего в камеру выпуклыми глазами из-под пушистых чёрных ресниц. Поговаривали, что отец Макса, расчётливый грузный еврей, не одобрял его дружбу с небогатым безотцовщиной Робом.        «Вы утверждаете, что не убивали своих друзей?» «Нет! То есть да! Я не убивал!» «Тогда что же с ними стало?» «Они… умерли. Я виноват».        Вот это вот «я виноват» грянуло громом среди ясного неба, и все наперебой заговорили о том, что Роб не выдержал чувства вины и сознался. Всё выглядело таким убедительным, что отец Макса стал требовать расследования. Родители Карла также дежурили под больницей, чтобы добиться правды и выяснить наконец, почему Роб выжил, а их сын — нет.        «Вы пробыли в море больше недели. Что вы ели и пили?» «Я… я…»        На этом месте допрос обрывался, оставляя читателям простор для воображения. Ответ Роба должен был говорить сам за себя. Он не ответил «ничего», и не знал, что ответить. Эмори отложил старые заголовки и обратился к более свежим. Роб Холл заговорил только спустя несколько дней, когда слухи обросли самыми невероятными и страшными предположениями. Мать Карла обратилась к прессе. Рыдая и падая в обмороки, она поведала, что её прекрасного мальчика наверняка сгубил этот гадкий мальчишка, который ещё в старших классах завидовал её сыну. Одна из девушек даже ушла от него к Карлу. Фотография прекрасной «Мисс Касл-Рок 1975» красовалась на передовицах. Жирными чёрными буквами огромным шрифтом, словно силуэтами городских многоэтажек, было подписано: «Я любила Карла Хейзи». Умело подкрашенные чёрные ресницы девушки были опущены, а к губам скорбно поднесён белоснежный кружевной платочек.        Северный ветер дул за окном. Эмори поднял голову и увидел молочный туман, затянувший деревья. Моросил мелкий дождь. И такая погода держалась уже больше трёх недель. Действительно, не лучшее время для морских прогулок. Эмори бы даже сказал: подозрительное.        «Зачем вы отправились в море?» «Поплавать. Мы хотели… — Роб Холл плачет, вытирает слёзы и продолжает: — Доплыть до Ровного острова. Вроде как наперегонки». «Но лодка Макса перевернулась?» «Так и есть. Я втащил его к себе. Карл держался рядом. Мы были совсем одни». «Почему вы не сообщили никому, куда отправляетесь?» «Мы думали, что через пару часов вернёмся на берег, но течение… То есть, мы думали, что это было течение…»        Когда Роб Холл понял, что молчание только ухудшает его положение, он сдался и заговорил, но то, что он сообщил полиции, а потом и журналистам, не вызвало ничего, кроме недоумения, смеха, а потом и гнева: это же надо было придумать такое, чтобы избежать наказания. Тогда-то все окончательно уверились, что Роб спятил и на самом деле убил своих товарищей. Роба заперли в палате для буйных и там принялись допрашивать заново, но допросы привели только к тому, что в его здравый рассудок перестали верить окончательно. Это был только вопрос времени, когда Робу предъявят обвинение в предумышленном убийстве.        «Я не убивал. Я не убивал». «А как же так вышло, что ваши товарищи пропали без следа? Мы обшарили весь район Ровного острова и не нашли тел, зато нашли вот это! (Обвиняемому в убийстве предъявляют окровавленную одежду его друга: водонепроницаемый гидрокостюм). «Оставьте меня в покое! Оставьте меня!»        Чем больше буйствовал Роб, тем сильнее все убеждались в его вине.        — Он всегда завидовал моему сыну, — утверждал в телеинтервью мистер Роу. — Едва получил стипендию и тут же загордился, стал считать, что лучше моего мальчика. А чем лучше? У Макса был отец, который мог заплатить за его обучение! Моему сыну не нужна стипендия, чтобы учиться в престижном вузе. — Мистер Роу тяжело говорил, с одышкой, его красное лицо ещё сильнее наливалось кровью, а руки сжимались в кулаки. «Я ни за что не прощу его» — эти заголовки вышли накануне обвинения Роба в убийстве второй степени. Слова девушки Роба, его однокурсницы и студентки исторического факультета, стали роковыми.        — Как будущий специалист-историк, я прямо заявляю, что слова Роба Холла — мистификация, — звонким голосом говорила она в телекамеру у здания полицейского участка. — Он никогда не был достаточно компетентен в теме Второй мировой войны, потому что всегда интересовался Древним Египтом. Я же посвятила несколько исследовательских работ вопросам формирования гестапо, расовой политики, шовинизма, а также интерсекциального феминизма. Перед нами стоят острейшие проблемы, а утверждение Роба Холла — не что иное, как ложь и попытка привлечь внимание к его положению, попытка оправдаться в том, что случилось…        Это интервью Эмори видел в утренних новостях. Оно приобрело большую известность, и с тех пор юную Кейтлин Марлин уже трижды пригласили на центральное телевидение. Сейчас она консультировала несколько образовательных программ по вопросам истории и политики. Поговаривали даже, что к тридцати годам быть ей в сенате.        — Достоверно известно, что субмарина U-666, среди нацистов именуемая Сатаной, пропала без вести в сорок четвёртом у берегов Северной Атлантики. Само предположение, что это может быть не так, не говоря уже о рассказнях Роба Холла, абсурдно! Абсурдно, я повторяю! — так заявлял известный учёный историк, куратор мисс Марлин, в вечерней передаче. — Субмарина пострадала от глубинной бомбы биплана наших союзников с британского эскортного авианосца «Фенсер». У молодого человека с головой не всё в порядке. Вы слышали, что он твердит? Разве речь об истории? «Ангел управляет Сатаной!» Пусть его лечат врачи, а историкам делать здесь нечего.        Эмори приехал в Джексонвилль после обеда, когда осенние сумерки уже спускались на бурный океан. Вместо того чтобы тут же заняться делом, он отправился на побережье и долго вглядывался в серую даль моря. Пустынный берег подтвердил его мысли, что никто в здравом уме не захочет отправиться на морскую прогулку при такой погоде. От мокрой земли шёл сырой запах, словно от свежей могилы, и Эмори поёжился. Нет, он любил отапливаемые комнаты и горячий чай, тёплые ванны, и никакими обещаниями паранормального его не затянуть в этот холод и мрак.        Он провёл вечер в уютной гостинице, спустившись к ужину в бар, где прислушивался к разговорам посетителей, жужжавших о случившемся. Из их жарких споров выходило, что не все так уж уверились в безумии студента.        — Ангел управляет Сатаной… — бормотал бармен с благоговейным страхом. — Вот уж услышишь такое, и мороз по коже.        — Знамо дело, парнишка правду говорит! Это всё мировое правительство придумало! Всех нас извести хотят! — Говоривший уже хорошо принял на грудь, а потом сказал своему собутыльнику такого же непонятного возраста и в таких же поношенных джинсах.        — Я тебе точно говорю: это всё евреи задумали. Папаша этого мальчишки погибшего.        — Да они это вдвоем с его девицей изобрели! — размахивая бутылкой пива, возразил ему подошедший поклонник «Рэйвенс баскетс» в бейсболке козырьком назад. — Вон она по телику уже два раза в неделю выступает! А Холла этого выпустят, и его на телик отправят!        Эмори слушал внимательно, а сам думал, что пробраться к Робу Холлу в палату будет не так-то просто. Всего-то и надо, что поговорить, а как же это сделать, если охраняют его, как государственного преступника?        На следующий день Эмори прогулялся до больницы и узнал, что в восемь утра и восемь вечера происходит пересменка. Охрана и санитары менялись по очереди, и тогда Эмори аккуратно подкатил к одному из санитаров с добродушным, туповатым лицом и уболтал его пропустить его вечерком «за хорошую плату» поглядеть на известного психа.        Санитар ухмыльнулся полными, толстыми губами и шепнул, что приходить стоит после десяти, тогда охрана уже спит, а, кроме него, на дежурстве никто больше не остаётся. Поздним вечером Эмори вышел из гостиницы с видом беспечного отдыхающего, но как только оказался на территории психиатрической лечебницы, посерьёзнел.        Заплатив санитару, который уже сколотил на Робе небольшое состояние, положенную таксу, Эмори оказался в больничной палате с решётками на окнах. — Кто здесь? — раздался нервный голос Роба, тут же приподнявшегося на постели и ошалело вглядывающегося в темноту.        — Я хотел бы помочь вам, — сказал Эмори вежливо.        Губы у Роба задрожали, и он показался совсем мальчишкой.        — Мне никто не верит, — прошептал он.        — Я верю. Я читал протокол. Расскажите мне всё.        Роб смотрел на Эмори с сомнением и надеждой. Одиночество и страх сделали его уязвимым, и он решился.        — Я, Карл и Макс решили отправиться поплавать…        Роб рассказывал торопливо, нервно, будто боясь, что неожиданный слушатель сейчас засмеёт его, но Эмори не перебивал, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда друзей вынесло в открытое море, они поняли, что дело плохо.        — Мы с Максом были вдвоём в лодке, но Карла постоянно относило от нас течением. Мы провели ночь в море. Очень хотелось пить. А на рассвете, когда мы совсем отчаялись, мы увидели её. Она всплыла, понимаете? Такая… — Роб развёл руками. — Большая, ржавая… бока все в наростах… Мы не разбирались, кто там. Мы только хотели спастись. Понимали, что иначе просто погибнем. Мы кричали, махали, но я был уверен, что такая здоровенная подлодка на нас и внимания не обратит. Только люк открылся, и оттуда вылез мужчина в военной форме. Он помог нам спастись… перебраться на лодку, а потом…        Роб закрыл лицо руками. Эмори осторожно похлопал его по руке, желая утешить.        — Я думал, это какая-то мистификация. Лодка была старой и ржавой, внутри всё изношено. В общей каюте на письменном столе стояла «Энигма» — шифровальная машина. Я как будто попал в прошлое, понимаете? А эти мужчины — их было около десяти человек — все в военной форме вермахта, кригсмарине, понимаете? — Роб повторял это слово с такой отчаянной надеждой, что Эмори попытался ободряюще улыбнуться. Ему не очень хорошо давалось проявлять чувства. — Я потом нашёл старые документы… Эта цифра… Лодку выпустили под номером шестьсот шестьдесят шесть. До сорок третьего ею командовал оберлейтенант Энгель.        — Ангел, командующий Сатаной? — уточнил Эмори с улыбкой, и Роб обрадованно кивнул.        — Они все выглядели молодыми. Как будто перенеслись сюда из сорок четвертого. Если бы не то, что я услышал, — прошептал Роб, — я решил бы, что Гитлер изобрёл машину времени.        — А это не так?        — Конечно нет! — с негодованием воскликнул Роб. — Когда мы поднялись на борт, нам объявили, что нас взяли в плен как американских солдат. Они плохо говорили по-английски, но я говорю по-немецки. Старший из них, оберлейтенант Вильберг, запер нас в какой-то камере. Они не давали нам воды, потому что у них её было мало. Я понял, что раз в несколько месяцев они пополняют запасы где-то у берегов Южной Америки, где скрылась часть военных преступников вермахта. Но не это было самым удивительным, а то, что они были молоды и совсем не изменились. Но ещё — они постоянно забывали, кто мы!        Роб торжествующе уставился на удивлённого Эмори.        — Я сумел дважды выдать себя за одного из них, — продолжил он. — И так сумел пробраться в их архив. В документах числилось, что команда этой субмарины стала первой подопытной группой по созданию суперсолдат. Традиционно всем давали первитин, но Менгеле проводил серьёзные генетические опыты и, видимо, что-то ему всё-таки удалось, потому что эти ребята выглядели так, словно родились в пятидесятых, а не в двадцатых. Вот только из-за того, что с ними сделали, они регулярно теряют память, сохраняя только автоматические навыки управления субмариной. Вы понимаете, всё это время они плавают где-то там, в глубине океана! И ждут приказа. Кто-то снабжает их запасами и топливом. Нужно ведь знать кто! Они не спят. Не едят. Целыми днями занимаются тем, что составляют шифровки, а потом сами же их расшифровывают, потому что не помнят, что сами их же и зашифровали.        Эмори всё это время участливо слушал, и Роб окончательно расслабился.        — Как же вы выбрались?        — В один из таких дней, когда я сумел снова выдать себя за «их» человека. Они провели на лодке уже тридцать лет и больше не похожи на людей. Они… только выполняют приказ. — А как же окровавленная одежда?        — Перед тем, как всё случилось, Карла схватила за ногу акула. Нам пришлось снять с него гидрокостюм.        — Когда они «вспоминали», то пытали нас. Мои друзья не выдержали и погибли. Из нас хотели сделать рабов по законам Рейха. Мой адвокат и врачи настаивают на версии, что всё это время мы провели на моей лодке, что на самом деле я не выдержал и напился морской воды и у меня начались галлюцинации, что я повредился рассудком из-за смерти моих друзей! Они утверждают, что мне всё привиделось, но это неправда, — добавил Роб лихорадочно. — У меня есть доказательство! Есть! Они мне не верят! Мне никто не верит! Они говорят, что я всё выдумал, и даже нашли какого-то парня, который утверждает, что это его рук дело, но это неправда! Смотрите! Смотрите!        С этими словами Роб задрал рукав больничной пижамы и продемонстрировал Эмори свежую татуировку с шестью цифрами на предплечье.        — Они сделали это нам, — сказал Роб, безумно улыбаясь. — Когда взяли нас на борт. Как узникам концлагеря! Они ничего не помнят! Забывают, что войны уже нет, что концлагеря давно превратились в музеи! Посмотрите! Хватит ли вам смелости утверждать, что я лгу?        Эмори, словно дотошный учёный, склонился над предплечьем Роба и покивал головой.        — Возможно, это подделка.        — Нет! — завопил Роб. — Я уже предложил своему адвокату взять чернила на анализ! У них были свои чернила, те, старые, которые сейчас не используют! Вы мне не верите! Вы не верите мне!        Потрясённый этим неподдельным отчаянием, Эмори покачал головой.        — Ну конечно я верю вам, — сказал он мягко. — Верю.        С этими словами Эмори вытащил из-под полы пиджака нож. Это был штык-нож от винтовки «маузер» времен Первой мировой войны. С ножа капала кровь.        Эмори быстро, как змея, склонился над несчастным Робом и чиркнул ножом по его руке, торопливо отхватив немалый шмат кожи вместе с выколотым на ней номером. Кровь хлынула, потому что Эмори задел несколько крупных сосудов. Он особенно не церемонился, и отрезал побольше, чтобы уж наверняка татуировка осталась неповреждённой.        Роб заскулил, словно подрезанный пёс, скорчившись на кровати. Казалось, вся кровь отхлынула от его лица и устремилась в раненую руку. Он баюкал её, как младенца, другой рукой, подвывал и спрашивал:        — За что? За что?        Эмори молча смотрел на него нежным взглядом скульптора, разглядывающим своё творение. Нельзя было оставлять Роба вот так, плачущим на кровати, всего в крови. Эмори склонился над Робом второй раз, и теперь всё было по-настоящему кончено.        Удовлетворённо оглядев дело рук своих, Эмори вышел из палаты. Его никто не видел. Он отлично помнил, что в городке Санта-Донато в прошлом году произошла серия убийств бездомных, а потом один нищий бродяга дал показания, что подле тех, кто был убит, был замечен один школьник. Мальчишка оказался способным учеником Курта Дюссандера, нацистского преступника, скрывавшегося от правосудия. Кто знает, откуда он взялся? Тодда Боудена застрелили при задержании, а Эмори удалось купить на распродаже «ту самую винтовку», из которой Тодд поливал всех пулями на шоссе.        Эмори был умнее. Он был слишком аккуратен и осторожен, чтобы допустить серьёзную оплошность. Уходя, он потихоньку отпер все палаты для буйных. Жаль, конечно, что пришлось прирезать ещё и санитара, но это же сумасшедший дом. Кто там всерьёз станет разбираться, кто как выбрался и кто кого убил, верно?        Вернувшись домой, Эмори любовно спрятал кусок кожи в холодильник. Хороший скорняк выделает из неё отличную нашивку на его любимую кожаную куртку. Эмори Чаффи не был какой-нибудь Спятивший, каким его считал Папаша Ренделл, и коллекционировал не только паранормальные явления.