Вдоль красной нити (18+)

И кто придумал этот дурацкий праздник? Тэхён хмуро смотрел на хлопья снега, лепившие в стёкла со всей дури, словно кто-то очень злой там, наверху, ненавидел День влюблённых так же искренне, как сейчас он сам. "Если ты влюблён, нахер в какой-то там день отдельно что-то праздновать? — желчно морщился он, прикладываясь к снифтеру с благородным "Courvoisier" и почти не ощущая любимого вкуса. — А если не влюблён, нахер напоминать, что лузер? Но хуже всего таким лохам, как я, которые любят без памяти какого-нибудь шебутного омегу, а он ни на Рождество домой не приехал, ни на Новый год. Он, видите ли, занят. У него, видите ли, съёмки, он видите ли первый клип снимает, ему, видите ли, атмосфера Рождества Нью-Йоркского нужна... И что? Мне он на это самое Рождество запретил ехать, мешаю я ему, видите ли... Глазки строить альфам и чувствовать свою драгоценную свободу я ему мешаю, вот и всё. А то, что думать он там не может о важном, если я рядом, так это всё отмазки. Причём тупые. А уж о течке... — Тэхён медленно выдохнул, чувствуя, как спирает у него в груди всё от обиды и гнева. — Видит бог, я ж терпел. Виноватым себя чувствовал, был виноватым... Но сколько можно? Я сейчас более одинок, чем когда у меня никого не было! Тогда и не ждал никого, выходил на охоту — и один в постель не ложился! А что теперь? Дом отгрохал, выпахиваюсь, как ненормальный, чтобы не думать о том, сколько всего интересного без меня, за моей спиной у чёртова Гука в жизни происходит и какие вокруг него люди вертятся сейчас. Видел, видел... Никакой Намджун не поможет отбиться, если что. Слава... — Тэхён горько вздохнул. — Слава ему нужна, а не я, вот что. Истинный... — Он снова отхлебнул. — Истинное мучение моё... Ни забыть, ни забыться. И не звонит неделю. Сам виноват во всём - а туда же, обиделся он. Я же не обиделся, когда он в ответ на мои слова, что скучаю, хочу прилететь, потому что надоело быть одному, рожу свою кроличью скривил, будто я предложил ему змею сожрать заживо. "Не надо, я же говорил..." Истинный, ага... Тэхён залпом допил жгучее успокоительное и, убедившись в его бесполезности, пошёл к себе наверх. Огромная кровать ещё сильнее раззадорила все его печали. Он покупал её с одной конкретной целью. Теперь же для него Чонгук был даже в течку недоступен. А в последнюю сучий омега вообще учудил. Потребовал от Намджуна, чтобы тот поместил его в омежью клинику и Тэхёну не звонил. Тот, видишь ли, заканчивал проект, ляпнул об этом по видеосвязи, и Чонгук запретил менеджеру оповещать альфу о начавшейся немного не вовремя течке. Так как до этого жизнь у них в плане секса в течку была налажена, то с помощью препаратов он справился неплохо. Однако Тэхён, когда узнал, искренне пожалел, что не может дотянуться через экран до горла виновато моргающего кролика и придушить его. Сдержался тогда. Промолчал. Кивнул и сводимыми судорогой злобы губами спросил, как всё прошло. Чонгук смотрел растерянно и жалко, пытался что-то там мямлить про Тэхёнов проект и вообще, и что прошло всё нормально, и ничего страшного... Но Тэхён не слушал на самом деле. Проект бы закончили и без него. Всё бы могло быть в жизни без него — но не это. Течка была одним из их правил. Гон и течка. В другое время Чонгук не очень-то позволял к себе прикасаться. А уж в последние полгода так и вовсе возможности-то такой не было, кроме как в течку, где уж волей-неволей, на святое никто не замахивался — себе дороже. И Тэхён на самом деле предвкушал, как поедет к своему строптивцу и всё-всё ему выскажет, после того как законно вытрахает ему душу. Чонгук обошёл его на повороте — и вот билет с открытой датой можно было сдавать. — Прости, — едва слышно прошептал тогда Чонгук, быстро отворачиваясь и вытирая глаза. — Я правда-правда хотел, как лучше, хён. "А получилось, как..." — Тэхён не сказал этого, скупо улыбнулся, быстро попрощался и отключился. Спустился в спортзал и полчаса колошматил грушу, пытаясь понять, как Чонгук с её помощью когда-то снимал напряжение. Не получилось. Всё как-то не получалось. Летом, когда он приехал к Чонгуку в Movement Lifestyle в Лос-Анджелесе, когда омега так его встретил, что Тэхён на следующий же день купил кольцо. У них было три восхитительных дня и четыре волшебные ночи в отеле, где Чонгук отдавался ему откровенно, жарко, страстно, ничего не боясь, не стесняясь, не думая о приличиях и о своих принципах в отношении альф. Какие принципы, если любимое тело сводит с ума и дарит неземное удовольствие, а губы шепчут: "Люблю... Люблю тебя, Гуки..."? О, да, Тэхён тогда расстарался так, как никогда и ни с кем не старался, окружил, окрутил, завладел — и поклялся никуда не отпускать. И впервые именно тогда он почувствовал себя не только самым любимым, но и самым желанным альфой на свете. И уже было расслабился, подумал, что вот и наладилось всё в его жизни. Распланировал себе всё, решил, что подождёт окончания стажировки Чонгука, даст ему определиться с работой, на Рождество позовёт замуж — благо, кольцо уже в кармане — а там всё, как у всех: свадьба — узел — беременность — дети — счастье... Тэхён хотел этого, да что там говорить: он был готов к тому, что уже после того отеля Чонгук забеременеет — так ему хотелось поскорее забрать омегу себе. Но хитрый мальчишка на фальшивое Тэхёново раскаяние по поводу "забытых" презервативов покровительственно похлопал его по плечу и как ни в чём не бывало сказал, что у него отличные противозачаточные. Тэхён блистательно отыграл радость и облегчение и, скрывая досаду, затаился. Всё пошло по известному месту из-за чёртова Ким Намджуна и его неуёмной энергии. Он подсуетился, сунул Чонгука в трейни к одному своему знакомому продюсеру в большом агентстве — и вскоре юный омега стал готовиться к дебюту. И не в составе группы, а сольно. В "Супернове" он стал лишь приглашённым гостем, иногда выступал с ними, чтобы поддержать тех, кто поддерживал его всё это время. Однако постепенно отходил от неё, занимаясь своей карьерой. Благо, ему дали сдать выпускные экзамены ещё до отъезда в Америку: Тэхён мягко намекнул в деканате, что поднимется ой какой некрасивый скандал, если кто узнает, что небезызвестного бывшего зятя влиятельной семьи принуждают к перемирию. К нему прислушались, и Чонгук благополучно всё сдал и распрощался с университетом. Кто же знал, что всё закрутится так серьёзно? То есть... Ну, нет, Тэхён прекрасно понимал, что для Чонгука его деятельность очень важна, однако он никак не думал, что эта самая деятельность отодвинет на второй план его самого. Хотя какой там второй? Пятый? Десятый? Тэхён развалился на своей постели, не раздеваясь, и, положив на лицо руку, прикрыл глаза. Он скучал... Как же он скучал по своему мальчику... Он мог злиться. Он мог скрипеть зубами от обиды, засовывая в дальний ящик второе в своей жизни кольцо, которое снова не смог подарить любимому омеге — в этот раз потому, что омега тупо не явился домой на Рождество. Тэхён мог клясть Намджуна, проклинать амбиции Чонгука, кривиться на его извинения и обещания — мог. Но всё равно скучал. И тихо в глубине души — далеко-далеко от себя самого — безумно гордился им. Чонгук был великолепен. Тэхёну он скрупулёзно отсылал все отснятые материалы, ревниво следил за тем, чтобы альфа смотрел каждый его влог, и каждый раз, чуть дуясь, спрашивал его мнения. И было видно, что это мнение важно Чонгуку. Тэхён таял... Злобствовал — и таял. Ревновал — и таял... Этот мальчишка держал его в постоянном напряжении, хорошея с каждым днём всё сильнее, становясь всё увереннее в себе, раскрепощённее, ярче. Он был Тэхёновой Звездой, должен был принадлежать только Тэхёну, но... Принадлежал своей музыке. Своему творчеству. Своему грядущему дебюту. Чёртову Ким Намджуну, который работал с ним на равных с продвигающим его агентством. Чонгук принадлежал этому миру — а не лично одному очень нуждающемуся в нём Ким Тэхёну. И Ким Тэхён страдал из-за этого. Очень страдал. Страдал — и безумно гордился своим мальчиком. Самым лучшим, самым красивым, самым талантливым — самым невероя... Сначала он подумал, что ему послышалось. Однако нетерпеливый звонок повторился. Тэхён приподнялся на постели и насторожённо прислушался, пытаясь сообразить, кто в такое время в такой день может его побеспокоить. И только было решил, что не будет открывать, потому что отчаянно хотелось послать весь мир нахер из-за того, что его прервали в таких горько-сладких размышлениях о его прелести, как звонок затрезвонил снова. Ругаясь, Тэхён поплёлся открывать. И только подходя к стойке с одеждой, чтобы накинуть на себя что-то, он сообразил, что звонили не в ворота — во входную дверь. А значит, в ворота тот, кто сейчас терзал его дверной звонок, вошёл как-то сам. А ключ-карта, кроме самого Тэхёна, была только у... Сердце судорожно забилось и вдруг оказалось где-то в горле. Не веря себе, дрожащими руками он едва справился с замком и распахнул дверь. Чонгук дрожал на пороге, словно пешком шёл сюда из аэропорта Сеула... Чёрное зимнее пальто, элегантное, но, видимо, ничерта не греющее, было окутано серебристым флёром снежинок, они же блестели на чуть вьющихся волосах — иссиня-чёрных, в немного небрежной длинной стрижке, без белой краски, которая какое-то время назад исчезла из его образа. Капельки блестели даже на длинных пушистых ресницах омеги. И мокрыми были щёки его и губы — чуть подрагивающие от жалкой растерянной улыбки. — Гостей... принимаешь? — тихо спросил он у обомлевшего от изумления и недоверчивого восторга Тэхёна. Тот издал невнятное рычание и, боясь, что видение исчезнет, протянул к нему руки. Прелестный призрак качнулся вперёд и доверчиво прильнул к его груди, утыкаясь мокрым лицом прямо в шею и овевая её холодным и мокрым духом промозглого февраля. — Ты... — прошептал Тэхён. — Ты... — Я так соскучился, хён, — прошептали ему в ответ, и сильные руки обняли его, прижимая к крепкому телу. — Я безумно соскучился...

***

— Ким Намджун-ши сказал, что я не могу так работать, что выгорю, если не отдохну, что основной материал к дебюту закончен, что всё равно теперь только запись, а её можно и здесь довести до ума, так что... вот, — закончил рассказ Чонгук и со сладострастным хлюпом втянул в себя лапшу. — Ммм... Тэ... шамая вкушная... у тебя... Там нигде такой нет... — И он накинулся на остатки рамена с жадностью, обжигаясь и постанывая от наслаждения. А Тэхён смотрел на него во все глаза и всё пытался осознать, что это не сон. — Почему же не предупредил? — тихо спросил он, только сейчас поняв, что всё это время держит в ладонях левую руку Чонгука, а тот не вырывает её, ловко орудуя палочками в правой. И лишь иногда его холодные пальцы сжимают Тэхёновы в ответ на его ласковые поглаживания. — Шурприж, — прочавкал Чонгук. — Мм.. бульончик... — Хочешь ещё? — улыбнулся Тэхён. Не мог он спокойно смотреть, как этот невозможный мальчишка — вечно голодный и вечно боящийся съесть что-то лишнее — ест то, что он приготовил. Даже если это самый простой и банальный рамен на скорую руку. — Не, — сыто ухмыльнулся Чонгук и откинулся на спинку стула, поглаживая свой живот правой рукой. Левую он по-прежнему не отнимал из трепетных Тэхёновых рук. — Не могу больше. Да и нельзя. — Подождал бы, я бы тебе пасту сделал, — не сводя с него ищущего взгляда, негромко сказал Тэхён. — Я о твоём рамене мечтал почти с того момента, как впервые похавал там, в Штатах. Понял, что никогда не смогу его, — он кинул выразительный взгляд на пустую тарелку, — ничем там заменить. Тэхён бледно улыбнулся и выпустил его руку из своих. Встал, чтобы снова включить чайник, который успел остыть. Он отвернулся от Чонгука, пытаясь понять, что так задело его в этих словах юноши, и не понял. Слишком рассеянным, потерянным и странно слабым он себя чувствовал. Понятное дело, что он был счастлив, но... Чонгук вроде как и не изменился за те три месяца, что они не виделись лично. Он был таким уверенным в себе, счастливым, довольным. Да, похудел, обострились скулы, стали крепче мускулы на руках, тоньше талия. Задница эта в шикарных дорогих джинсах выглядела весьма аппетитным орешком. Он всегда был сочным и ужасно притягательным, но сейчас… Тэхён никогда бы не подумал, что появившаяся в его омеге уверенность, взрослость, решительность что ли – так до придыхания будет его привлекать. Всего-то и не виделись — три месяца, а поди ж ты… Вот так всё и… пройдёт мимо Тэхёна. Да, Гук соскучился — так и сказал, — но особо страдавшим не выглядел. И пришёл вроде как ни в чём не бывало, даже не позвонил, что собирается вернуться. Сюрприз? Ну, да… Зачем ему помощь Тэхёна: у него небось свита своя, и помогут, и довезут, и приветят, если вдруг альфы не окажется дома. Тэхён и не заметил, что стоит уже какое-то время и тупо пялится на чайник, который поставил греться. Он не услышал, как встал Чонгук, как подошёл близко. Только внезапно облако свежего и нежного улуна окутало Тэхёна, и он, прикрыв глаза, тяжко задышал, медленно осознавая, что его обнимают и овевают ароматом, чтобы... успокоить? — Хён?.. Мой хён... Ты такой тёплый... — Чонгук обнял его так, что Тэхён и двинуться не мог. "Такой сильный, — ленивой струйкой скользнуло в сознании. — Такой... сильный мальчик... Мой мальчик..." — Не сердись, хён, прошу тебя. — В шёпоте Чонгука звякнуло жалобное. — Прости меня, а? Я правда думал, что течка помешает тебе… Прости, прости, — заторопился он, почувствовав, как зло дрогнул Тэхён. — Я знаю, знаю, что ничего важнее, чем я, у тебя нет, что ты отложил бы всё, что приехал... Наверно, и билет у тебя был, да? Я знаю, что это было бы поводом, отличным поводом нам увидеться, но... Хён... — Тэхён почувствовал, как скользит нос Чонгука по его затылку, опускается на шею, ведёт за ухо, а потом мягкие поцелуи влажными следочками ложатся на кожу его щеки и виска. — Я всё понимаю, хён, но если бы приехал, ты же знаешь: я бы тебя не отпустил полные три, а то и четыре дня. Сколько там у нас было в последний раз, мой похотливый хён? А мне надо было... Я могу со всем справиться, хён, поверь мне. Научился. Боль, недомогание, потянутые связки, когда всё тело ломит и трудно подняться — я могу, я всё выдержу. Но... Но если ты рядом, хён, я теперь только о тебе и могу думать, понимаешь? Всё побоку. Все усилия, всё, что было важным, на что время положено и силы – всё похеру идёт, если ты… Если о тебе думаю даже. Понимаешь? Чонгук замолчал, продолжая нежно водить носом по покрытой мурашками коже Тэхёна, прихватывая губами волосы, линию челюсти, шею... А Тэхён болезненно нахмурился. — Ты... что ты хочешь сказать, Гук? — напряжённо спросил он. — Ты что... хочешь со мной... рас... — Он поперхнулся от ужаса и не смог закончить. Зато отчётливо почувствовал, как вздрогнул за его спиной Чонгук. — Ты спятил? — Голос омеги взвился, он с силой оттолкнулся от замершего в изумлении альфы и пошёл к двери из кухни, а там, обернувшись, яростно выкрикнул со слезами на глазах: — Значит, считаешь, что я приехал к тебе в День святого Валентина, чтоб сказать, что мы расстаёмся?! Вот какого ты обо мне мнения, хён, да? Отлично! — Гук... — произнёс растерянно Тэхён. А потом опомнился и бросился за убегавшим мальчишкой. Догнал у лестницы, дёрнул на себя и толкнул к стене, наваливаясь и впечатывая в неё своим телом. — Ты никуда не уйдёшь, — хрипло выговорил он, ощущая, как разгорается в нём пламя отчаянного желания. Он не мог упустить своего омегу. Всё глупости. Всё бред, всё ерунда! Чонгук был здесь – и это было главным! И теперь Тэхён его не отпустит, не отдаст. Ничему не отдаст — и точно не своей дурости. Так что он прорычал прямо в надутые жаркие губы мальчишки: — Ты — мой! — Неужели? — Глаза Чонгука дерзко блестели, и от недавних слёз в них не было и следа, как не было в голосе и намёка на печаль или обиду. — Кто тебе сказал? — Я сказал, — рыкнул Тэхён и впился в его губы, тут же втягивая их себе рот и прикусывая. Чонгук начал отвечать страстно, яростно, откровенно показывая, насколько соскучился. Он обхватил Тэхёна, быстро поднялся пальцами к его волосам и, сжав их, прижал к своим губам губы альфы сильнее, а потом толкнулся в рот Тэхёна. Тэхён уступил, но первым успел ухватить губами и засосать горячий юркий язык Гука. Омега ответил ему хриплым стоном — откровенным и громким. Они целовались взасос, жадно, словно дорвавшиеся до свободы малолетки, и им было наплевать абсолютно на всё. Тэхён даже не лапал мальчишку — лишь сжимал его в своих руках с острым наслаждением, пробивающим тело до кончиков пальцев и оседающим в паху сладостью. Его дико вело от осознания самого простого факта: Чонгук в его объятиях, он здесь, рядом с ним, под ним, он стонет, он хочет — хочет его, Тэхёна, он зовёт его, всем телом своим зовёт, сбитым к чертям дыханием, напряжённой спиной и откинутой на стену головой — чтобы Тэхён мог свободно кусать ему шею, пытаясь пометить всё и сразу, своими пальцами, сжимающими ему плечи и умоляющими держать его крепче! Держать — и никуда не... — Отпусти, — почти простонал ему в ухо Чонгук. — Снач... Мне в... Тэ-э-э... Мне в душ... Я ж после... самолё-о-о... — Заткнись, — выдохнул ему в рот Тэхён и снова вцепился в его губы и крепче сжал его в руках, чтобы не вырвался, чтобы не вздумал дёргаться. Чонгук покорно с высоким хмыком выдохнул и снова отдался поцелую, открывая рот, принимая жаркие вылизывания Тэхёна, делясь божественным улуном с пьяным от восторга альфой. И Тэхён бы взял его прямо здесь, не снимая мягкой водолазки, лишь сдёрнув до колен джинсы с боксерами: картинка рисовалась в его голове всё чётче и была всё желаннее. Но Чонгук исхитрился его укусить так, что Тэхён крупно вздрогнул и очнулся. Он зарычал в бешенстве, однако Чонгук тут же зашептал, мелко целуя прокушенную губу: — Чш... чш... Тэ... Я в душ, ты не пожалеешь, клянусь... Пару минут... Слышишь? — Нахер кусать?! — оскалился, невольно отпуская осторожно выдирающегося из его объятий омегу, Тэхён. — А если я тебя?! Он запнулся и чуть отступил. Чонгук... Чонгук смотрел на него с таким изумлённым восторгом, что Тэхён растерянно попытался сообразить, что произошло. — Ты такой классный... когда злишься, — выдал мальчишка, нахально облизнул припухшие губы и, воспользовавшись остолбенением альфы, смылся наверх, в ванную. Ванную, которая находилась в комнате Тэхёна. Осознав это, Тэхён почувствовал, как жадно оскалился, а потом жарко заурчал внутри него зверь: оленёнок сам загнал себя в ловушку. И уже не вырвется. Хотя... Тэхён прищурился. Кажется, Чонгук и не собирался вырываться?

***

Может, он задремал и ему это снилось? Он присел на край постели, сняв верх и оставшись в одних домашних штанах. Было тепло, на отоплении он не экономил, но всё равно он зябко потянулся, в нетерпении поглядывая на дверь ванной, за которой шумела вода. Зайти бы... От одной мысли о том, что там, за этой дверью, Чонгук стоит за полупрозрачной перегородкой и по его подтянутому телу стекают струи воды, у Тэхёна встал. И он не стал противиться зову, положил руку на член и начал медленно, лениво водить по нему, прикрыв глаза и представляя, как он вошёл бы в душ, схватил дрогнувшего от возмущения омегу, притиснул бы посильнее, гладил, целовал и нежил бы, уговаривая не бояться, не стесняться, отдаться... дать своему альфе всё, что он хочет, так долго хотел... Да, он любит Чонгука, искренне любит, он готов на всё для него, хочет — пусть поёт и танцует, пусть продвигается, пусть становится чёртовой звездой. Тэхён согласен ждать, согласен быть в тени, любоваться и ревновать издали, не приближаясь, пока... пока не станет можно. Вот как сейчас — можно же... Только чтобы не думал его никем и ничем заменять! Только чтобы не отказывал, когда можно! Только чтобы была уверенность в том, что в любом случае — разбитый или победителем — этот омега вернётся к нему: в его дом, в его постель, в его объятия! Член ныл, тело напрягалось от желания, становясь всё чувствительнее, а Чонгук не выходил. И Тэхён закрыл глаза, крепясь, чтобы не кончить от одних только мыслей о своём обнажённом мокром омеге. Вот в этот момент и... Он открыл глаза и вздрогнул. Чонгук стоял прямо перед ним в чёрных тонких боксерах и... портупее на голое тело. Тэхён несколько раз с усилием сморгнул, думая, что ему снится очередной влажный сон — и боясь, что сейчас проснётся. Но юноша с крепким подтянутым торсом в кубиках, через чью грудь с двух сторон шли вертикальные витые кожаные полосы, соединяющиеся на животе двумя горизонтальными с тонкой серебряной цепочкой между ними — никуда не исчезал. Он молчал — как и Тэхён — и лишь крепко сжатые в кулаки пальцы на опущенных вдоль тела руках говорили о том, что он... боится. Ах, да... В тонком и нежном улуне свежела пикантная горечь... Омеге было страшновато... Милый омежка был так трогательно и возбуждающе напуган... Тэхён поднял на него глаза. Олений взгляд из-под длинных трепещущих ресниц, — дерзкий и испуганный одновременно, нестерпимо сверкающий в брови камешек, чуть дрожащие губы с лёгкой неверной улыбкой... Колечка не было... почему-то. Это Тэхён отметил для себя только сейчас — и тут же забыл об этом. — Нравится? — шепнул Чонгук. — Это... для тебя... На... День влю... влюблённых. Тэхён протянул руку и коснулся кончиками пальцев тёплой кожи портупеи, повёл вверх — и съехал на грудь Чонгука, тут же порывисто поднявшуюся под его рукой. — Иди ко мне, — прошептал Тэхён и расставил ноги шире. Чонгук сделал шаг и оказался между ними. Тэхён медленно повёл ладонями по его бёдрам — до крепкой задницы под боксерами, а потом прильнул губами к втянутому животу. — Какой же ты... — прошептал он. — Жестокий мой... Я же с ума... сойду... — Сходи, — коротко выдохнул ему в ответ Чонгук. — Ты мне нравишься безумным, мой альфа. Тэхён сжал его ягодицы и стал медленно и со вкусом лизать ему живот, потираться о грудь лицом, неторопливо ощупывать крепкие бёдра. Он прикусывал портупею, оттягивая её и отпуская, чтобы она шлёпала по медовой коже. Чонгук отзывался на всё это короткими вздохами с высокими призвуками. Его пальцы бездумно путали волосы на голове Тэхёна, сжимали ему плечи, а когда альфа, вытянувшись, носом отодвинул портупею и стал с наслаждением ласкать языком соски омеги — сначала вылизал один, потом прикусил другой — Чонгук стал стонать откровенно, чисто и звонко. И Тэхён ощутил, как в боксерах юноши явственно дёрнулся член. Альфа тут же опустился к нему. Целуя кожу под пупком, он медленно стянул нетерпеливыми пальцами с тяжело дышащего омеги боксеры, освобождая налитое естество — и, жадно сминая половинки Чонгука, взял почти сразу весь и стал страстно сосать. Чонгук вытянулся в его руках, его пальцы стали чуть настойчивей массировать голову Тэхёна, но нажать и заставить взять глубже он не смел. — Тэ-э... — томно простонал он. — О, Тэ-э... — М? — не отрываясь от своего развратного дела, отозвался Тэхён. — Ммм... Он откровенно заурчал, чтобы Чонгук ощутил вибрацию — и тот высоко и звучно ахнул и вцепился в его плечи, пытаясь оттолкнуть: — Кончу!.. Я к... кончу же... Тэ-э-э! Тэхён хмыкнул, мягко отстранился и поднял голову — чтобы утонуть в блистающем страстью чёрном взгляде своего омеги. — Чего ты хочешь, малыш? — тихо прорычал альфа, ощущая, что терпение его на исходе, что ещё немного — и он тупо завалит Чонгука, возьмёт его, не дожидаясь разрешения. — Возьми... Возьми меня так, как ты... хочешь, — задыхаясь, ответил Гук. — Ты... Возьми меня, я готов, понимаешь? Тэхён завис от неожиданности на миг: раньше никогда Чонгук не говорил ему ничего подобного, особенно вне течки. Так что было, чему удивиться. Он ждал простого "Тебя" или "Давай" — а тут так откровенно, так... горячо! Он потянул парня на себя и с наслаждением ощутил его тяжесть. Чонгук, низко ухнув, опустился на него, а потом оказался под ним: Тэхён собирался в точности исполнить его просьбу. Он поставил Чонгука на колени, заставил опереться на вытянутые руки и оттопырить задницу. — Как суку? — выдохнул Чонгук и вздрогнул, когда тяжёлая ладонь альфы опустилась на его медовую половинку. — Бля!.. — Как любимую суку. Не матерись. — Тэхён ещё раз шлёпнул его и тут же опустился, чтобы языком пройтись по оставшемуся следу. Чонгук застонал и гулко вскрикнул, когда Тэхён прикусил кожу на его половинке, а тот с каким-то странным наслаждением ощутил, как приятна на вкус эта горячая, раскрасневшаяся кожа. Он стал медленно подниматься поцелуями по спине омеги — и Чонгук отозвался мурашками на эти касания альфы. — Такой ты чувствительный, Гуки, — мурлыкнул ему в ухо Тэхён, поднявшись и зацепив зубами напоследок его мочку. Чонгук вздрогнул, когда пальцы альфы стали откровенно оглаживать мокрый вход. — Ты так течёшь... Но ты не сучка, нет... Ты мой омега, слышишь? — Он вошёл в Чонгука пальцами, юноша дрогнул и застонал — жарко развратно, сладко. — Ммм... Гуки... Твой улун — кто наполнил его этой сладостью? Из-за кого ты такой мокрый, м, Гуки? — Ты... — выдохнул Чонгук, — из-за тебя... Ты, Тэ... А-а-оххх... Пальцы Тэхёна нащупали заветный бугорок — и он стал толкаться в него, заставляя Чонгука дрожать сильнее, вскрикивать и закатывать глаза. И снова, и снова он спрашивал неугомонного своего омегу: — Чей ты, Чон Чонгук? Чей? К кому прилетел из своей грёбаной Америки? Кто трахает тебя — голого, одетого, словно шлюха, — и прекрасного, как звезда? Ради кого ты готов быть... и тем... и другим?.. И на каждый вопрос Чонгук яростно, звонко, откровенно — никого не боясь, ничего не стесняясь больше — кричал: — Ты! Ты! К тебе! Для тебя, мой альфа! Для тебя! Тэхён вошёл в него грубо, жёстко, сразу по яйца. Опершись одной рукой об кровать, а другой обвив тело омеги через грудь, он прихватил пальцами его упругий, бархатный сосок и стал трахать Гука — быстро, яростно, безжалостно. Он прижимал любимого мальчишку к себе крепко и шептал в алое ухо: — Мой, ты мой, мой, Чон Чонгук, ты мой омега, ты мой мальчик, ты моя звезда, моя шлюха, моя любовь — моя единственная... моя неповторимая... любовь! Я твой, твой, твой... Малыш... ммм... малыш... Чонгук стонал, кричал от страсти, пытался выговорить его имя, но тело его, сотрясаемое яростными толчками бьющегося в него Тэхёна, мешало ему. А потом альфа завалил его на живот, прижался к его затылку лицом и зашёлся в бешеном темпе, долбясь отчаянно, по-животному откровенно и грубо и слыша лишь гулкие стоны Чонгука — и в конце высокий и яростный его крик: — Тэ!... О, да, да! Да-а-а! Его омега кончил... Чонгук кончил без рук, от члена Тэхёна, от его страсти, от его желания — дикого, безумного, жёсткого. Его омега больше не боялся ни этой страсти, ни этого желания. Его омега... Его Истинный... Теперь он больше не будет дрожать в его руках, отталкивать, больше не станет его избегать!.. — Чонгук... Ты выйдешь за меня? — Выйду. Быстро, уверенно. Разморённым тоном, но — "Выйду!" — У меня кольцо... кольцо в тумбочке... — А у меня в кармане пальто... Но я за ним не пойду... Не могу... Ты, сука, меня... — Что?! Ты... — Тэхён нашёл в себе силы подняться на локте, чтобы глянуть на своего омегу. Тот лежал по-прежнему на животе, лицо его было повёрнуто к Тэхёну, глаза прикрыты, а с губ текла тонкая струйка слюны. Потом Чонгук лениво слизнул её и открыл глаза, наткнулся на изумлённый взгляд Тэхёна и приподнял брови. — Что? — Что? — повторил Тэхён. — Какое кольцо? — Ах, это... — Чонгук, застонал, перевернулся на спину и вяло пробормотал: — Кругленькое такое... С бриллиа-аахаа-нтиком... — Он зевнул котёнком и пролепетал безмятежно: — Так выйдешь, нет? — Ты... Это я спросил, — растерянно возразил Тэхён. — А я ответил, — Чонгук снова зевнул и вдруг положил руку Тэхёну на бедро и сжал пальцы. — Теперь твоя очередь. Ответишь неправильно — ущипну больно. Выйдешь за меня, альфа Ким Тэхён? — Выйду, — кивнул Тэхён. — А ты... Я же... Это я! Я первый спросил же? — Первый, первый, — мирно улыбнулся Чонгук. — Ты первый, я второй. Главное, что ответы у нас одинаковые, да? — Он вдруг охнул и потянул на себе портупею. — Сними это, — жалобно попросил он. — У меня всё тело будет... в шрамах... Тэхён склонился над ним и, бережно отцепив застёжку, стянул с него ремни и стал медленно и бережно целовать оставшиеся красные следы, чувствуя, как блаженное счастье утягивает его в тёплый омут, как сладко нежить губами горячую, растревоженную кожу, осознавая, что готов вот так жизнь прожить — целуя Чон Чонгука. Чонгук между тем блаженно стонал. — Больше никогда не надену, — капризно надулся он. — Хрень какая-то. И... — Наденешь, — тихо ответил Тэхён, любовно оглаживая его грудь ладонями. — Я попрошу — и ты наденешь. На следующий День святого Валентина, да? Нашу годовщину. — Годовщину? — выстонал, потягиваясь в его руках Чонгук. — Годовщину чего? — Моего решения быть с тобой. Твоего решения быть со мной. Самого правильного решения в нашей с тобой жизни. Чон... хмм... Ким Чонгук.