Следуй за мной

— Леви. Следуй за мной. Сильный, глубокий голос вспорол тишину вечернего кабинета, и Леви вскинул голову. Он сидел за отчётами, которые не успел закончить днём — закрутился, руководя уборкой архива, и совсем позабыл, что должен предоставить Эрвину списки новобранцев, которые, по его мнению, готовы к предстоящей экспедиции. Эрвин и сам присутствовал сегодня на тренировке, делал пометки в пухлой книжице, но тем не менее попросил от Леви отчёт с его личными рекомендациями. Он даже в этом доверял и прислушивался. Теперь же Эрвин стоял в дверном проёме небольшого капитанского кабинета — высокий, серьёзный, в форменном плаще, с подсвечником в руке и сумкой на плече. — Идём, — повторил он, лёгким жестом руки призывая подняться из-за стола. — Сейчас? — недопонял Леви, вопросительно смотря на него, и ловко крутанул в пальцах ручку. — Мне нужно доделать работу. — Завтра доделаешь, это не к спеху, — мягко заверил Эрвин. — Только накинь плащ. Леви в недоумении подчинился — поднялся на ноги, загасил масляную лампу и направился к вешалке в углу у двери. — Куда мы? — осведомился он, стягивая плащ с крючка и накидывая на плечи. Эрвин улыбнулся, и на его красивом лице появилось загадочное, мистическое выражение. В глазах отражалось пляшущее пламя свечи. — Увидишь, — таинственно ответил он, развернулся и ровным шагом направился по коридору в направлении лестницы. Леви, поправляя плащ и закрепляя застёжку, пошагал следом. Коридор был ещё не тёмным, но солнце почти село и через выходящие на восток окна почти не лился свет, так что свеча в руках Эрвина была самым ярким источником. Тёплое сияние очерчивало складки капюшона на плечах и контур головы, чуть просвечивало красноватым через уши, золотило волосы ясным ореолом. «Ведёт меня на крышу? — подумал было Леви. — Нет, тогда не было бы нужды в свече. Она как будто нарочно притягивает взгляды. На крышу мы всегда идём украдкой, а сейчас всё смотрится так, словно мы спешим куда-то по работе. И чего он удумал на ночь глядя?» На крышу Эрвин действительно не повел и на лестнице свернул вниз. Леви шёл следом, не задавая лишних вопросов и игнорируя взгляды возвращающихся из душа солдат. Он доверял Эрвину, и если тот хотел перед отбоем куда-то переться — значит, так было нужно. А вид у Эрвина был столь спокойный и умиротворённый, что Леви предпочёл молчать, не нарушая тёплую тишину меж ними своими колкими грубостями. Спустившись на первый этаж, они зыбкими тенями миновали пустой гулкий холл. У парадной двери Эрвин задул свечу, оставил подсвечник на входе и вышел во двор штаба. Легко спустился с крыльца, кивнул встрепенувшемуся караульному и пошагал к конюшням. Леви нахмурился, недоумевая, бросил на дежурящего разведчика острый холодный взгляд и направился следом за своим командором. Мелкие камешки скрипели под ногами; он невольно подумал, что следует завтра собрать самых ленивых ребят после тренировки и заставить вымести эту площадку, чтобы блестела. У конюшен их уже ждал скучающий парнишка, держа под уздцы двух осёдланных лошадей. Эрвин поблагодарил его и пожелал доброй ночи, в приветствии похлопал своего скакуна по крепкой шее и ловко запрыгнул в седло, взметнув над крупом длинную, стройную ногу. Леви молча последовал его примеру; на языке вертелись десятки вопросов, но он не имел привычки задавать их при посторонних, создавая таким образом видимость, что полностью осведомлён обо всех планах Эрвина, а возможно, даже о тех, о которых не осведомлён сам Эрвин. Они выехали за ворота старого замка медленно, неспешно. Ещё не стемнело, но факел, который передал Эрвину рядовой у конюшен, уже отбрасывал колеблющиеся тени на стены пристроек, на клочья сорной травы в углах двора, на насторожившихся караульных у ворот. — Мы в Трост по срочному делу, — доложил им Эрвин. — Вернёмся завтра, необходимые распоряжения я отдал. Леви смотрел на гладко расчёсанную конскую гриву мрачно и равнодушно, хотя внутри едва не лопался от любопытства. Эрвин не предупреждал его о срочных делах, да и почтовые курьеры в последнюю пару часов не приезжали — следовательно, что бы Эрвин ни затеял, поездка не была такой уж срочной и спешной. А вспоминая таинственную улыбку, с которой он смотрел, как Леви натягивает плащ, путешествие могло быть и вовсе нерабочим. Вероятно, Эрвин задумал снять номер в гостинице Троста, где они смогут предаваться любви всю ночь, не боясь быть услышанными. Или, потакая своей романтичной натуре, задумал отвести Леви на какую-то ярмарку и бродить там допоздна, наслаждаясь обществом друг друга — а в сумке у него, должно быть, комплект гражданской одежды. Рядовые отдали честь, прощаясь с ними; копыта процокали по мосту надо рвом и мягко погрузились в дорожную пыль тракта. Эрвин слегка поторопил коня, и тот перешёл с медленного шага на рысь, постепенно набрав скорость. Леви следовал, не отставая; они углубились в лес, и ветви сомкнулись над головами, закрывая первые хрупкие звёздочки на вечерних небесах. Чуть в стороне от дороги пела какая-то птица — Леви так толком и не запомнил названий пернатых за минувшие пару лет, проведённых на Поверхности. Хорошо различал только кур с гусями да огромных, смоляных воронов, отчего-то напоминавших Кенни. И ещё тупых городских голубей, клюющих сор под прилавками на рынке. Но птица в ночном лесу не была ни вороном, ни голубем — щебетала красиво, заливисто, душевно, и что-то в сердце трепетало от этих звуков, заставляя колотиться чаще. Спустя некоторое время они выехали на прогалину. Здесь деревья немного отступали, открывая небо, а тихий луг, вдающийся в лесной массив, плавно спускался к далёкой, невидимой с холма реке. Спешившись, Эрвин тщательно загасил факел о песок на обочине тракта и прикрепил к седлу. В ранних сумерках его силуэт казался эфемерным и призрачным. — Чего затеял? — вполголоса спросил Леви, сидя в седле и заинтересованно наблюдая за ним. Эрвин поднял взгляд, и угасающее небо на западе сверкнуло в его глазах. — Ты не доверяешь мне, Леви? — спросил он спокойно, но Леви даже с разделявшего их расстояния почувствовал охватившее его волнение. Словно Эрвин действительно мог предположить, что Леви не доверяет ему, и боялся этого. В обычный день Леви мог бы съязвить, в шутку ответить «нет», чтобы поддразнить. Но сейчас эта тревожная уязвимость смягчила его. Как мог он не доверять Эрвину? Он пошёл бы за ним куда угодно — в ад, на эшафот, навстречу тысяче титанов. Если Эрвин готов был вести его за собой — Леви готов был следовать до своего последнего вздоха. — Доверяю, — заверил он и заметил лёгкую, нежную улыбку, мелькнувшую на лице, прежде чем Эрвин снова запрыгнул в седло. — Тогда догоняй! — позвал он и, ударив коня пятками в бока, развернул его с дороги и направил на луговину. Трава была высокой, доставала жеребцу почти до живота; он всхрапнул, заржал тихо, чувствуя свободу, и помчался вниз по склону. Леви не представлял, что у Эрвина на уме, но с места пустил свою кобылку в галоп, стремясь догнать и всё-таки выведать ответ. Они неслись сквозь луга, и усыпанные росой стебли хлестали по сапогам, мочили конские ноги, рассыпали серебряные искры влаги под копыта. Туман уже начал опускаться, а у реки, в низине, лежал плотной пеленой, словно пытался укрыть ленивую воду своими прохладными крыльями. Упоительно пахло ночными цветами и свежестью, дышалось легко и глубоко, и в груди зарождалось восхитительное чувство, что этот мир принадлежит лишь им. Лишь двум всадникам, скачущим к угасающему горизонту, упиваясь ощущением лёгкости и свободы. Спустившись к реке, Эрвин замедлил скакуна, снова переводя его на неспешную рысь. Леви догнал его, подстроил шаг кобылки, чтобы ехать вровень. Его Чаинка была послушной лошадью, понимала с одного прикосновения и легко приноровилась к аллюру командорского жеребца. Они ехали вдоль реки в прохладной туманной мгле, и осмелевшие звёзды уже отражались в плавных волнах. — Ты вытащил меня просто покататься? — осведомился Леви, стараясь, чтобы голос звучал как можно более сухо и скептически. Эрвин обернулся; в сумерках он казался совсем молодым, а может, дело было в широкой и искренней улыбке, сияющей на лице. — Да, — охотно признался он, вглядываясь в лицо Леви и пытаясь прочесть его эмоции. — Только не говори, что тебе не нравится. Леви цыкнул, отводя взгляд. — Идиот, — проворчал он, а в груди разливалось приятное тепло. Солгать караульным про срочный вызов в город и просто скакать у реки под первыми звёздами… Эрвин был неисправимым романтиком. Эрвин мягко рассмеялся в ответ на его ворчание, но ничего не сказал. Он никогда не обижался, чувствуя то ли по интонациям, то ли по выражению лица, что Леви вовсе не имел намерений оскорбить его. И только умилялся, когда Леви обзывал его, как человек умиляется котёнку, кусающему собственный хвост. Смутившись, Леви отвернулся к реке; та текла медленно, неспешно, почти беззвучно, тёмная и таинственная в обрамлении высоких зарослей камыша. Они ехали рядом, дыша полной грудью, внемля тихому плеску волн и чистому, переливистому щебетанию птицы на другом берегу. Леви сперва напрягался, пытаясь думать о неоконченной работе, о том, как Эрвин соврёт караульным по возвращении, о том, что про них могут пойти слухи. Но Эрвин рядом ехал такой расслабленный и безмятежный, запрокинув лицо к меркнущим небесам, и его спокойствие витало в воздухе, окутывая мягким умиротворением. Леви подчинился этому чувству, отдался всецело, погружаясь с головой, и ощутил неимоверную лёгкость. Не имело значения, что осталось в штабе. Есть только здесь и сейчас: они двое и эта река, а всё прочее так далеко, словно в ином измерении, а может, и вовсе не существует. Спустя пару миль река свернула в долину, и Эрвин потянул поводья, выбираясь чуть выше по берегу. Они выехали на скошенные поля, убегающие вдаль щетинками короткой травы. За полями, едва различимые взору, перемигивались огоньки деревенских домишек. Почва здесь была ровнее, и на сей раз Леви первым пришпорил лошадь, пуская резвым галопом. Эрвин прицокнул позади, и Леви услышал топот копыт за спиной. Он мчался вперёд, ощущая почти детское, ни с чем не сравнимое счастье от слияния с ветром, с запахом скошенных трав, с этим вечером, растворяясь в нём полностью и всецело. Волосы сдувало со лба, из-под копыт летели комья земли, откуда-то легонько тянуло запахом печного дыма. Леви блаженно прикрыл глаза, держась за поводья и полностью отдаваясь ощущениям. Эрвин скакал следом, не отставая, и тёплая летняя ночь раскрывала всадникам свои объятья. * * * Спустя какое-то время они остановились возле высокого стога. Просто придержали коней — оба, не сговариваясь. Переглянулись во тьме — и внутри затрепетало от безмолвного согласия в мыслях. Так, словно они могли чувствовать друг друга без слов, до последней мысли, до последнего волоска на загривке, и от этого по спине бежали сладкие мурашки, а сердце рвалось из груди. Спешившись, привязали поводья к крепкой воткнутой в землю рогатине, подпирающей стог. Эрвин разворошил сено внизу, соорудив некое подобие огромного гнезда, закинул сумку на край и плюхнулся в середину, раскинув руки и ноги в стороны. Точь-в-точь как восторженный мальчишка, удравший из дома, чтобы заночевать под открытым небом. Леви, подойдя, хотел было присесть с краю, но Эрвин ухватил его за колени, рванул на себя, откатился — и Леви повалился ему под бок, ворча и отфыркиваясь. — Эрвин, тебе сколько лет? — вопросил он недовольно. — Три, — спокойно отозвался Эрвин, устраиваясь поудобнее. Леви легонько пихнул его кулаком. — Я знаю тебя только два года, — с шутливым ворчанием прокомментировал он. — Ты что же, третий год жил без меня? — Ревнуешь? — Эрвин снова улыбнулся. Подперев подбородок кулаком, мягко отвёл чёлку со лба Леви. Уже почти стемнело, но Леви хорошо видел во мраке: жизнь в подземном городе заострила зрение, позволяя лучше ориентироваться в ночи. — Я ревную даже к твоим штанам, — буркнул он. — Они круглые сутки сидят на твоей жопе. Ухватив Эрвина за застежку плаща, потянул его на себя, но тот сам склонился, прикасаясь к губам в мягком, нежном поцелуе. Леви расслабился, ощущая его тёплое дыхание на своём лице, чувствуя его вкус, его запах, такой родной и ощутимый даже через сильный аромат душистого сена. Рука Эрвина уверенно, но ненавязчиво легла на талию, так привычно, словно эти пальцы созданы были, чтобы вот так её обхватывать, и Леви невольно подался навстречу, не разрывая упоительного поцелуя. Ладонь Эрвина казалась такой горячей сквозь ткань рубашки, а целовал он так сладко и чувственно, что хотелось остановить момент, заставить его длиться вечно. Леви ощутил, как закружилась голова — то ли от запахов скошенных трав, то ли от звона кузнечиков в полутьме, то ли от того, как пьяняще губы Эрвина прикасались к его губам. Он запустил пальцы в светлые волосы, окончательно растрепав то, что не растрепал вечерний ветер, и закинул ногу на бедро Эрвина, поощряя продолжать. Но Эрвин отчего-то отстранился, откинулся назад, на спину, подставляя лицо свету смелеющих звёзд. — Эй, — позвал его Леви и забарахтался в сене, пытаясь повернуться на бок. — Чего такое? — Целоваться успеется, — спокойно отозвался Эрвин, вскидывая руку вверх. — Ляг и не вертись. Смотри, какие звёзды. Леви любил звезды. Они напоминали ему о том, что он выбрался из подземелий, вышел из холодной пещеры под бескрайнее, безграничное небо. Фанатики говорили, что внутри Стен тесно и душно, но Леви чувствовал себя бесконечно свободным здесь, в верхнем мире. Особенно в моменты, когда лежал рядом с Эрвином, и казалось, что целый мир создан лишь для них двоих, и что нет ни титанов, ни разведчиков, ни вообще никого за пределами их личного мирка — такого крошечного и такого огромного одновременно. Повозившись и удобно устроившись у Эрвина под боком, Леви положил голову ему на плечо и тоже обратил взгляд к небесам. Те почти угасли, звёзды светили теперь ярче, маленькие и хрупкие, похожие на россыпь крошечных росинок на тёмно-синем бархате бесконечной вышины. Эрвин знал названия почти каждой звезды и умел ориентироваться по ним в ночи. Леви поначалу пытался запомнить, но не преуспел и забросил это дело, однако ориентировался не менее хорошо, помня визуально, какие из созвездий восходят на севере. — Хочешь бутерброд? — перебил его мысли Эрвин. — Я купил нам кусок сыра. — От сыра изо рта воняет, — возразил Леви, не отрывая взгляда от небес. — А мы тут, я так понимаю, до утра? Никто бы не успел так скоро вернуться из Троста, будучи вызванным по срочному делу. — Верно, — согласился Эрвин. — До утра. Утром я всё же поеду в город, а ты вернёшься в замок с документами. — Какими документами? — недопонял Леви. — Ты и их уже подготовил? — Мм, — Эрвин улыбнулся и потянулся к нему, чтобы приобнять. Звёзды сияли всё ярче и ярче, но ночь была тёплой, особенно лёжа вот так, рядом, ощущая жаркое тело, прижатое вплотную. Лениво нашарив руку Эрвина, Леви обхватил её, огладил внешнюю сторону кисти — рельефную, с выступающими под кожей венами, ощущая мерно бьющийся пульс. Переведя пальцы на ладонь, ощутил жёсткие шершавые мозоли, которые не свести уже никакими кремами, и загрубелый шрам, пересекающий наискосок, жёсткий и гладкий. Нащупав его, Леви каждый раз испытывал горький, ядовитый стыд за то, что едва не убил самого нужного в мире человека. И вкупе с ним порочное, непростительное возбуждение от воспоминания: Эрвин стоит перед ним на коленях, мокрый, растрёпанный, но готовый до последней секунды убеждать в том, во что верил сам. Его уверенность и пламя, горящее в глазах, поразили тогда Леви куда глубже, чем он сам решился бы себе признаться. И вели за собой по сей день. Потянув Эрвина за руку, он поднёс его ладонь к лицу и прижался к ней щекой. Он любил целовать этот шрам, словно извиняясь, но сейчас руки Эрвина были недостаточно чистыми, чтобы прикасаться к ним губами. Эрвин улыбнулся, совершенно расслабил руку, позволяя приникнуть к ней лицом. Большим пальцем бережно пригладил бровь Леви. В этом простом, незамысловатом жесте было столько любви и нежности, что Леви готов был убить дюжину титанов за одно такое прикосновение, за одну только подобную секунду. — О чём думаешь? — полюбопытствовал Эрвин, повернув к нему голову. В тёмных глазах таинственно поблёскивали звёзды. — Смею предположить, что о моей безответственности. — О том, что тут жуки в соломе, — буркнул Леви, отпихнув его руку. Эрвин снова улыбнулся, заложил руки под голову и забросил ногу на ногу. Белые штаны словно светились во тьме, плотно обтянутые тугими ремнями. — Жуки тебя не съедят, — заверил он. — В крайнем случае я тебя защищу. Леви хмыкнул, перевернулся на живот и пристроился на груди Эрвина, опершись о неё и уткнувшись подбородком в собственное предплечье. Было так тепло и уютно лежать рядом, чувствуя, как размеренно колотится под ладонью большое, сильное сердце. Сердце, посвящённое поискам истины и бесконечной борьбе с жестоким внешним миром, но принадлежащее только Леви. Ему одному из всего человечества. Потому что Эрвин валялся сейчас с ним в разворошённом стоге сена, под звёздами, и был весь в его руках. Леви наслаждался этим моментом и упивался властью над человеком, которого боготворил, а тот словно бы и сам говорил: «я твой» всей своей расслабленной позой, доверяя полностью и бесконечно. И одновременно: «ты мой» — рукой, выскользнувшей из-под головы и по-хозяйски лёгшей на бедро Леви. Леви любил это — ощущать власть и одновременно подчиняться, чувствовать контроль над Эрвином, теряя контроль над собой. Их отношения были растворением друг в друге настолько, что Леви переставал сознавать себя и собственные желания, не уверенный, не являются ли они желаниями Эрвина. — Ты предлагаешь спать тут? — вопросил он заинтересованно, потянулся к лицу Эрвина и огладил его скулу. Эрвин подался ближе к его пальцам, горячо дохнул на ладонь. — Не обязательно спать, — произнёс он. — Знаешь, когда мы вот так лежали на крыше штаба — внизу ждала работа, и до неё было пять минут ходу. А сейчас работа недостижима, сейчас не существует ничего, кроме нас. И ты, Леви — единственное, до чего я могу дотянуться. Тут только мы, темнота и звёзды над головой. В такие моменты мне кажется, что я достиг всего, чего искал. Леви показалось, что он болен — до того защемило в груди. Приподнявшись, потянулся за единственным лекарством, которое знал, и Эрвин поцеловал его в ответ, в темноте едва не промахнувшись мимо губ и трогательно застонав от прикосновения. Пальцы поползли выше по бедру Леви, чуть задержались на ремнях, и тёплая ладонь снова легла на талию. Они целовались неторопливо, с каким-то необъяснимым трепетом, и когда влажные губы разомкнулись, Леви не отстранился, а просто улёгся на грудь Эрвина, уткнувшись лбом в его шею. Нуждаясь в нём сильнее, чем когда-либо. — Ты такой мелкий, но тяжёлый, — шутливо сказал Эрвин. Однако, вопреки своим словам, приобнял за плечи, плотнее укутывая в плащ и не позволяя отстраниться. Да Леви и не собирался. У них впереди была вся ночь, полная тёплых объятий и упоительно сладких поцелуев, ароматов сухих трав и сверкающих в вышине звёзд. И в тот момент Леви желал лишь одного — чтобы рассвет никогда не наступил.