Дневник цветущего

*** 07.10.18хх. Поверить не могу, что я правда делаю это. Я ведь даже не знаю, как начать. Льюис настаивал, что бы я начинал вести дневник. Как он говорит, «Тебе следует разобрать свои мысли по полочкам после "смерти"». И эта самая разборка мыслей и стала этой записью. Впрочем, есть повод начать писать. В последнее время происходят странные вещи. Начну из далека, но с не менее важной вещи. Шерлок Холмс мёртв. Той ночью он спас меня, приняв весь удар на себя. Когда же я очнулся в собственной кровати полуживым, мне и передали эту весть. И это было неправильно. Абсолютно неправильно. Он должен был выжить, а я умереть. Я грешник, я должен был умереть, не он! Я видел его надгробие. Несмотря на то, что уже который месяц я не выхожу из комнаты, на улицу я наведываюсь время от времени. В особенности, в первую же вылазку(учитывая всю нелюбовь к моей личности, иным словом эти «прогулки» назвать нельзя) я направился на кладбище Лондона. Долгий и сложный путь привёл меня к хладному надгробию. Даже будучи на костылях я упал с ног, не чувствуя сердца в груди. Один лишь вид этой могилы смог убить во мне всё, что оставляло мою грешную душу в навечно разбитом состоянии. Это произошло всего неделю назад. И по сей день я не могу собрать осколки свой психеи. Это было невозможно. Из самой моей сути жёстко вырвали незаменимую часть, без которой этот хрупкий пазл никогда не был бы собран. И всё просто. Я был влюблён. Влюблён по уши. Собирая каждую вырезку из газет о его работе, улавливая каждое движение и слово при ставших частыми встречах... Я не мог не замечать происходящее со мной. Каждый раз, когда я видел его, когда слышал его голос... Моему сердцу хватало лишь его имени, что бы начать трепетать. И я не могу сравнить это ни с чем иным. Во всём мире нет такого понятия, которым можно было обьяснить все те ощущения и мысли, которые он вызывал во мне. И сейчас этого нет. И более никогда не будет. Та искриняя живая улыбка навечно застынет в фотографиях. И более нигде. У меня осталась его рубашка. И помню день, когда она осталась у меня. Он спонтанно заглянул к нам на чай, а я случайно пролил этот самый чай на его рубашку. Уйдя, он совсем забыл про оставленую вещь. Честно признатся, я прямо сейчас сижу в ней. И к моему удивлению, она всё ещё пропахшая табаком. Шерлок, черт тебя дери, это сколько надо курить, что бы спустя столько времени от твоей рубашки так разило сигаретами? Меня занесло... Всё не могу свыкнутся с мыслью, что его нет. Я пишу эту запись уже как несколько часов: руки всё еще не востановились до должного уровня, от чего долго напрягать кисть очень больно. *** 18.10.18хх. Моё состояние не изменилось. Вернее, стало и хуже, и лучше. С меня сняли несколько швов, а так же повязку с ноги. Ходить самостоятельно я ещё не а силах, но очень близок к тому моменту, когда смогу выкинуть костыли в окно. Однако к неплохому прогрессу прибавился кашель. Я не знаю, как умудрился заболеть безвылазно сидя в комнате. Но что поделать. К огромной горсти лекарств, прибавилось лекарство от кашля. Медикоментом больше, медикоментом меньше, я не вижу особой разницы. Кстати о лекарствах. Создаётся такое ощущение, словно я только ими и питаюсь. Давно я не смотрел в зеркало, даже в собственное отражение в окне не видел. Однако всего пару минут назад я взглянул в зеркало. И сразу понял беспокойство Льюиса: я бледен как смерть, выгляжк так, словно меня переехало поездом, а в мешках под глазами можно было спрятать чернильницы. И эта повязка на глазу... Видеть мир одном единственным глазом я уже привык, однако и думать не мог о том, насколько ситуация с ним была плачевной. Я беспокоюсь за Льюиса. Он так волнуется за меня, оберегает от каждой неприятности. Сам себя запустил... Я сгораю от чувства вины за то, что за мной приходится ухаживать как за ребёнком. Но на мои просьбы дать мне чуточку самостоятельности, или же позволить ему отдохнуть Льюис наотрез отказался. Он всегда такой упёртый, когда что-то решил. Настолько упёртый, что даже я не в силах поколебить его волю. Не могу им не гордиться. Он всегда был для меня тем светом, что выводил мой бренный разум из тьмы. Счастливый оптимист, держащий себя в руках. Он полностью не поддерживает мой флигматичный настрой, граничащий с меланхолией. И что бы он не делал, как бы не старался, ничего не может поднять мне настроение. Прости, Льюис, что являюсь такой проблемой для тебя. Я сам не рад ситуации, но не в силах исправить её. Спасибо за поддержку, правда. Люблю тебя. *** 31.10.18хх Порой я задумываюсь о том, что было бы, если бы он выжил. Наверняка он бы смог пропитаться неновистью ко мне. Он мог умереть по моей вине. Однако он ведь и сам прыгнул вслед за мной, и пока мы падали он лишь успокаивал меня. Он обещал, что мы будем вместе, даже на том свете... Как наивно с его стороны. Таким грешникам как я заготовлен отдельный котёл в аду. Мы бы никогда не встретились в ином мире, как бы мне этого не хотелось. Но я уверен, что он в лучшем мире. И мечтаю, что если и существует перерождение, то мы сможем встретится в другой жизни. Я мечтаю об этом... Я никогда не думал, что мои же собственные письма смогут придать мне так много эмоций. Я нашел неотправленое письмо Шерлоку. Ведь всего через пару дней настанет ночь Гая Фокса. И я долгое время грезил возможностью провести этот праздник с ним. Однако это письмо я так и не решился отправить. Теперь в нём не было смысла. Все те слова никогда более не будут услышаны... Я должен был смириться. И смирился, сквозь неистерпимую боль. Сжимая несчастное письмо в руках, я корчился в постели в немом крике. Эту боль не было возможно сравнить с чем-либо, она не поддавалась никакому описанию, кроме как агонии. К тому же, я загнулся в кашле. Таком, словно лёгкие мои выворачивались на изнанку. На утро я заметил кровь на своей подушке. И словно маленький ребёнок, боялся показать «Матушке» страшную улику. *** 05.11.18хх. Малая радость была исколечена. Я искрине люблю ночь костров, каждый год мы собирались на заднем дворе и жгли костёр, хохоча и веселясь. В этом году тоже был костёр, но общего веселья не было. Даже вечно веселый Бонд сидел и смотрел на тлеющие паленья склонив голову. Это была моя вина. Не следовало выходить из комнаты, я лишь испортил им настроение. Уже сидя в комнате, я время от времени поглядываю на костер из окна. Моран, моя благодарность тебе за то, что ты всё же смог поднять им празднечный дух. Даже я улыбнулся. Это триклятое письмо оставалось на подкорке моего сознания. Оно было сожжено ещё в тот вечер. Невыносимо читать эти строчки, каким наивным юнцом я был! Прочти этот Шерлок, и в его глазах я стал бы влюблённым бакланом! Редко когда мне бывало так стыдно от своих поступков... Продолжение пишу уже после того, как снова решился выйти на улицу. Как говорят, «нужно продолжать жить». И я пытался, если бы не помешала одна пугающая меня странность. В очередной раз загнувшись от кашля, вместе с кровью на моем платке оказался белоснежный цветок лилейника. Даже сейчас не могу найти объяснение этому. Но в тот момент мне было не до этого. Я поспешил вновь уйти, чувствуя, как к горло подкатывает ещё одна волна кашля. *** {С этой записи и далее на страницах оставалось все больше и больше крови, пока почерк всё сильнее и сильнее скакал из стороны в сторону, словно в бреду написаный.} 18.11.18хх. Это невыносимо. По нескольку раз в день я корчусь в гемофтизии, раздирая горло в болезненом кашле. Изначально я предпологал, что как-то да умудрился заболеть туберкулезом. Но от этой чахнущей болезни во мне был лишь кашель. И цветов все больше: я едва успеваю прятать их под кроватью. Я понятия не имею, что происходит. Даже поиск в домашней библиотеке ни к чему не привёл: я лишь заляпал гемой книги. Льюис стал сам не свой: нервный, беспокойный, прибегает на каждый мой приступ, помогая чем может, со страхом в глазах смотря на мои мучения. Со временем, он и сам заметил всю странность моего недуга. И ведь не вызвать любого иного врача: он может проболтаться о моей жизни властям, что вряд ли будут рады моему «внезапному восрещеню». Оставалось терпеть... *** 28.11.18хх. Кажется, сам Бог гневится на то, что я остался вживых. Я не могу прожить и минуты не прокашлевшись и не извергнув из своего тела хотя бы один цветок. И без того странная ситуация стала ещё страннее. В один день, я, стоя у зеркала и убирая повязку с глаза, сделал ужасное открытие: прямо в глазнице, где совсем недавно красовался мой глаз зияла белая, покрытая кровью, лилия, рядом было ещё несколько маленьких соцветий. Я не люблю сквернословие любого рода, но в тот момент благая ругань не сдержалась с моих уст. Это походило на страшный сон. Мало того, что я откашливаюсь цветами, так ещё и произростаю изнутри? Раздевшись, я нашёл ещё пару цветов, что распутились прямо на коже: на левом плече, ключице и груди рядом с сердцем. Почему это происходит? И главное что это вообще? К моему удивлению, когда я пытался убрать эти цветы, каждый вырваный проносил мне нестерпимую боль, а кровь не могла остановится по нескольку часов. На следующий день их стало больше. Но даже это приводило меня в первородный ужас. *** 09.12.18хх. Страшно понимание того, как человек может свыкнутся с ситуацией. Ныне под моей рубашкой и бинтами скрывается по меньшей мере полянка лилий. Цветы на лице, словно рекой, опустились соцветиями к шее, не позволяя мне резко оборачиватся. Романтичная, фантастичная картина открывалась мне каждый раз, когда я осмеливался взглянуть на себя в зеркале. «Человек с изувеченой душой прорастает цветами изнутри, вскоре умирая и превращаясь в прекрасный цветущий куст». Даже вписав это в шутку мне становится жутко. Об этом знают лишь Льюис и Альберт. Остальные лишь догадываются. Не думаю, что им стоит знать о столь странных стечениях обстоятельств. Хотя не думаю, что они так раны сохранению происходящего в тайне.. *** 18.12.18хх. Страшно признаться, что моя выше написаная шутка может оказатся правдой. Цельная половина моего тела обвита этими проклятыми цветами. Вторая же покрыта теми, что я выкашлел. Порой в порывах особенно сильного кашля я задыхаюсь, потому что соцветия перекрывают весь доступ к кислороду. Никому никогда не сознаюсь, как мне страшно. Даже стоя на Тауэрском мосту мне не было настолько страшно. Мучительная смерть оказалась большим страхом, чем прыжок в бурлящую реку. *** 21.12.18хх. Ради всего Святого, я молю хоть кого-то прекратить мои страдания. Вырвете эти цветы шипцами, разлейте на них кислоту, что угодно! Не обращая внимания на мое состояние, избавте меня от них, хоть кто-то! *** 22.12.18хх {неразборчивый почерк, как и в остальных последующих запясях, в добавок всё изляпано в крови настолько, что прочитать хоть что-то было возможно. указывать даты не было сил}. *** {И среди немысоимых записей затисалась хоть одна, имеющая разумность}. Ещё вчера ночью я осознал, что мне осталось совсем недолго. Редко, когда я могу сделать полноценный вдох. Единственное, что мне осталось - ждать неменуемой гибили. Я готов к ней. Готов ещё с того дня на мосту. Я сумел избежать смерть единожды. Но она не простила меня и вернулась, заставив мучаться за собственное спасение. Лучше бы я разбился... Сколько раз я думал об этом. Лучше бы я умер. Лучше бы я действительно лежал в сырой земле, разлогаясь до костей. И все же, давно было пора написать завещание. Альберт в курсе всех подробностей, но я не написал одной просьбы. Самой важной, о которой я размышлял долгое время. Прошу, похороните моё сердце рядом с могилой Шерлока. Хоть так мы и правда сможем быть навека вместе, как он и обещал. Льюис, на момент написания этой записи ты спишь. И я рад этому. Ты очень долго мучался со мной, поддерживая и ухаживая. Теперь ты сможешь отдохнуть. Прости, что не оправдал твоих ожиданий поправится. Я люблю тебя, братец. Прошу, живи в том мире, что мы создали своими руками. Живи счастливо, что бы моя смерть не была напрасной. Я написал каждому письмо. Альберту, Бонду, Морану, Кью... Даже Старшему Холмсу. Прошу, Льюис, передай им мои послания. Я надеюсь на тебя. Шерлок... Хотел бы я вновь оказатся на «Ноевом ковчеге», вновь встретить тебя, и поговорить по душам. Хотел бы я вновь на пьяную голову танцевать с тобой под дождём. И прошу, прости меня за то, что испортил твою рубашку. Знаешь, она до сих пор пахнет табаком... *** *** *** На страницы дневника упало пару капель. Льюис, склонившийся над окровавлеными страницами долго сдерживал чувства, но в конечном итоге не смог. Широкая ладонь осторожно легла на дрожащее плечо, стараясь хоть как-то поддержать безутешного. — Льюис, я сожалею.. — Виновато сказал гость прокуреным дрожащим голосом. — Мне стоило прийти в разы раньше... — Не вините себя. Вернее... Нет, в этой ситуации никто не виноват... — Голос младшего Мориарти осип до неузноваимости. — Вы ведь пришли именно к нему, так? Комната слева по горидору на втором этаже... — Благодарю. Каждый шаг давался с трудом. Подходя всё ближе и ближе к покоям, груз на плечах становился всё тяжелее и тяжелее. Даже на кладбище во время столь частых визитов к пустой могиле его ноги не подкашивало так сильно. Рука коснулась ледяной ручьки и аккуратно открыла дверь, впуская в тёмную комнату свет. Помещение было прохладным, свежим, в воздухе стоял дурманящий аромат лилий, вперемешку с металической вонью крови. Все прибрано, стояло на своих местах. Даже книги в потертых обложках спокойно лежали на столе, словно к ним вот-вот вернутся. Глаза с болью метнулись на кровать, позволяя пьяной лжи раскрытся. Он действительно был мертв. Бледное тело обессиленно лежало на покрывалах, словно спящее в грезах. Тонкие руки покрытые лилейниками лежали совсем рядом, слабо сжимая перьевую ручьку, чернила которой расплылись по покрывалу в том месте, где лежала ручька. Само ложе было исполосано кровавыми следами. Рубашка застёгнута не до конца, позволяя покрытой цветами шее видеть свет. На бледном лице, на котором извечно обитала улыбка и сияли алые словно рубины глаза не осталось ничего живого, кроме белее бумаги лилий. Алые губы были серыми, потрескаными. Из приоткрытого рта, прямо в глотке, виделись лепестки. — Я надеялся встретиться с тобой в иных обстоятельствах... — Прошептал гость хрипом, сев рядом с покойником и, нежно взяв того за руку, нежно поцеловал тыльную сторону ледяной ладони. — Хотя будем честны, я и вовсе не надеялся на нашу встречу, Лиам... Бывший детектив опустил безжизненую руку обратно и потянулся к бледному лицу, ласково огладив хладную щёку. — Прости, что твое последнее желание останется без ответа, ведь я здесь... — Вздохнул он, заботливо заправив выбившуюся золотистую прядь за аккуратное ушко и больно улыбнувшись. — Ты всё ещё в моей рубашке... Он замолк, опустив взгляд. Нет, это было слишком больно. Он так долго мучался от чувственных метаний, а после и от понимания, что любовь всей его жизни более не вступит по этой земле. Да, он совсем не ошибся. Уильям невообразимым способом смог стать для детектива этим светом в жизни, настойчевым желанием. Губы пленили изволение впиться в них, руки жаждали обнять это с виду хрупкое тельце, и более никогда не отпускать. Обнимать часами напролёт, разговаривая обо всём, что в голову придёт. Стыдно признаться, порой проходя мимо ювелирного магазина он невольно поднимал взгляд на обручальные кольца, наивно мечтая однажды встать с одним из них пред возлюбленным на коленях. Это казалось помешательством, самым что ни наесть неистовым беснованием. При виде Уильяма он млел. Терял дар речи. И так спокойно мог повиноваться любому его слову, словно покорный раб господину. Конечно, подобное сравнение было невежественно: Уильям никогда не относился к Шерлоку как к более низшему. Они всегда были наравных, со столь похожими душами. Даже не зная этого, отдали друг другу собственные сердца. Но что сейчас? Все желания, все мечты, все идеи, всё рухнуло ещё на кладбеще, пока Холмс стоял у хладной могилы с цветами в руках. И как его сердце ликовало, когда ему пришло письмо от Льюиса. Он просил приехать. Надежды увидеть Лиама, живого, невредимого, мчались быстрее, чем ноги. Но сейчас всё вновь рухнуло. Вот он, лежит бездыханный, схожий с прекрасным кустом цветущих лилий. Более никогда не откроет глаза, более никогда не посмеёться с очередной дурацкой шутки детектива. Всё рухнуло. В одночасье, не успев возродится. Все несказаные слова застряли в горле. А столько их было, столько! Но в чём их смысл, если они обречены быть неуслышанными? Их смысл утерян, как и самое дорогое, что было в этой серой жизни. Он вздохнул, тяжело, громко, держа предательские слёзы при себе. Хотя, что ему сейчас терять? Он ведь решался на подобное уже который месяц. Пускай он прослыт слабаком, но иначе жить было невозможно. И наклонившись к потерявшему жизнь лицу, он слабо коснулся сухих губ на прощание. — Я обещал, что мы будем вместе... — Он улыбнулся, любяще смотря на закрытые в мертвом сне очи. — Я не отрекаюсь от своих слов. И знаешь, Лиам? Я люблю тебя. Тёплые слова, что так долго скрывались в чёрством сердце пламенной птицей, сорвались с уст. И словно закрепляя свои слова в вечной клятве, в комнате раздался оглушительный выстрел револьвера...