while paulownia is blooming

спустя несколько дней хиджин поняла, что не может выбросить чонын из головы. ее силуэт, находящийся у колодца, со слегка развевающимся платком, который она постоянно придерживала и которым прикрывала свои волосы, так сильно тяготил, что чон всякий раз зарывалась носом в подушку и совсем тихо выдыхала, рукой очерчивая изгибы своих ребер. она понимала, что шансов у нее особо нет, но попытка не пытка, верно? целый день хиджин пролежала в своей кровати, обнимая крепко подушку. из-за неустоявшейся погоды, портящейся каждый день, чон чувствовала себя ужасно: ее голова всякий раз раскалывалась, вибрациями какими-то в висках отдавала, стоило было бабушке или дедушке что-то внизу громко произнести, чем-то громыхнуть. иногда ей казалось, что ей по голове ударили сильно медицинским молоточком, тем самым, который используют неврологи, когда бьют по коленной чашечке или руке. уже были десятые числа июня, а чон не могла найти себе места. во-первых, она уже все дела, какие можно и нельзя, переделала: нарубила дров, провела уборку несколько раз в комнате, разобрала старье в шкафу, помогла бабушке в огороде, научилась с дедом курить самокрутки и даже подсела на них (бабушка до сих пор продолжает проклинать старика за то, что он сделал это), сходила еще пару раз на реку, а затем позволила хандре поглотить себя полностью. суен вскоре уехала в поля, ей некогда было возиться в их компашке, потому что вот-вот она должна была освоить свой первый руль. это было всего лишь вождение трактора, на которое ха собиралась уже последние два года, но отец запрещал ей даже приближаться к огромной машине. для хиджин и хеджу это означало одно — они потеряли на какое-то время ха. хиджин снова вспомнила слова суен о том, что ее целую неделю не будет в деревне: она будет в полях, а вернется тогда, когда отец скажет. поэтому чон накрыла свое лицо подушкой и крепко прижала ее к себе. нет, она не пыталась саму себя душить, скорее просто пробовала унять свою злобу и обиду. хеджу последовала примеру суен и уехала, но не в поля, а в самый настоящий город, который находился где-то за пару-тройку десятков километров от луново. как упоминалось ранее, родители сон были мясниками и всякий раз уезжали из деревни на несколько дней, чтобы продавать мясо и зарабатывать на том деньги. недавно к ним поступили тушки кроликов, и именно их хеджу разделывала, звала к себе хиджин, чтобы она помогла, но чон сразу же вспомнила тот момент с кроличьей лапкой и несколько раз перекрестилась, отказав хеджу в такой просьбе. друзья хиджин разъехались, и она осталась одна. маяться смысла не было, поэтому чон решила для себя, что она сейчас же встанет с кровати и выйдет на улицу, чтобы заняться какими-нибудь делами, которые помогут ей отвлечься от скуки. но ей было сложно исполнить задуманное: она только улеглась на спину, взглянула на побеленный потолок и прикрыла ладонями глаза. позади нее находилась тумба, к которой чон потянулась рукой и стала нащупывать свои очки, которые тут же уложила себе на грудь, после того как нашла их. хиджин подняла свой торс и, надев очки, поправила их на переносице. в ее глазах немного темнело: она явно перележала. она одну ногу поставила на деревянный пол, затем — вторую, а после поднялась полностью, слабо пошатнулась и замычала что-то, чувствуя, как по всему ее телу пробежались мурашки. нет, это не приближающаяся судорога — она просто почувствовала холодок. в комнате было мрачно, потому что окно было занавешено шторами. хиджин пару раз взглянула в их сторону, что-то буркнула свое да подошла к письменному столу, за который без промедления присела. в шкафчиках находились ее старые детские тетрадки, где она училась писать. это были прописи и какие-то раскраски, где персонажи были нелепо исчерканы маленькими ручками хиджин. она рассматривала все содержимое здесь, но не находила ничего такого, что могло бы привлечь ее внимание. с собой у чон всегда был скетчбук, набор цветных карандашей, дорогущих фломастеров, ластиков и простых карандашей, точилка и клячка — обязательный атрибут в этом списке. в ее голове тотчас же родилась мысль — та самая, которую она держала внутри себя еще долгое время. из рюкзака сразу же посыпались вещи. хиджин искала свой скетчбук или хотя бы какую-нибудь бумажку, чтобы на ней набросать то, что она чувствовала, то, что ей хотелось бы чувствовать, то, что она испытывала по отношению к кому-то. хиджин нашла какой-то альбом, который поспешно бросила на стол. она резко уселась на стул, стала искать чистый лист бумаги. он был ей жизненно необходим, пока в голове держался тот самый образ, о котором она вспоминала всякий раз, стоило ей лечь в кровать, стоило ей закрыть глаза. взяв в руки карандаш, чон начала наносить с помощью него хаотичные линии. для начала овал — это была заготовка будущего лица человека, поселившегося у нее в голове. далее она нарисовала очертания глаз, округлого носика и пухлых губ, которые потом будут переливаться розоватым оттенком на рисунке, если хиджин дойдет до его полного осуществления. она рисовала и рисовала, наносила все новые и новые линии, а потом поняла, что она понятия не имеет, какие у нее волосы. хиджин уже готовилась бросить карандаш и схватиться за голову, ведь это был провал. она вспоминала лишь обрывками чужой платок и аккуратно рисовала его, пытаясь соблюсти каждую его складочку и уголочек. чон уже мечтала снять его с девушки, побыть бесенком и похулиганить — хоть раз в своей скучной и правильной до ужаса жизни. но она понимала, что, так или иначе, это самый настоящий бред и она наверняка никогда таким заниматься не будет, да и внутреннее "я" ее останавливало. она сидела так десять минут, затем — двадцать, полчаса, час... прошло уже два, а она продолжала ластиком подтирать кое-где карандаш. по ее виску изредка стекали капельки пота, а желание рисовать прибавлялось с каждой минутой, и хиджин сильно старалась, потому что хотела сделать кое-что грандиозное. как только чон приехала в деревню, она заметила, что на каждой двери, на каждой калитке есть почтовый ящик. это и будет завершением. хиджин бросила карандаш. его грифель, заточенный до остроты, отломился, и сама чон блаженно откинулась на спинку своего скрипящего стула, потянулась и потерла больную шею, которая за все это время успела затечь. рисунок был готов. на бумаге была изображена чонын в платке, смотрящая куда-то вдаль. ее глаза цвета янтаря переливались на солнце, а губы имели розоватый оттенок и даже были слегка приоткрыты, но не изгибались в улыбке. острые скулы, которые поначалу внимания чон не привлекли, врезались ей в память и остались прямо на листе бумаги. теперь чон была готова положить этот рисунок в чужой почтовый ящик, но для начала ей пришлось придумать какой-нибудь конверт. сначала она пыталась смастерить его сама, но что-то плохо получалось, а сеть плохо ловила для того, чтобы найти что-то подобное в интернете. тем не менее, хиджин сложила в несколько раз рисунок, аккуратно дунула на него, сметая кусочки ластика. она понимала, что это может быть плохой идеей. понимала, что она ведет себя глупо и как ребенок. никакая ее влюбленность не доходила до чего-то большего. хиджин всегда отвергали и делали это настолько паршиво, что она боялась сама задумываться об отношениях. ей было страшно даже сейчас, хотя чон не пыталась признаться чонын в любви, не пыталась ей рассказать об этом — она просто хотела порадовать такую скрытную и милую девушку, запавшую ей в душу. хиджин начала осознавать свою влюбленность еще пару дней назад, когда увидела, как за ней кто-то наблюдает со стороны. она вновь колола дрова и сильно замахивалась, от жара и палящего солнца по ее телу стекали капли пота, а серый спортивный топ прилип к ее спине. очки постоянно спадали, поэтому их пришлось снять и отложить. полено вновь улетело куда-то в сторону, к забору, и чон подошла его поднять, когда вдалеке заметила чью-то прикрытую макушку. это была та самая чонын, которая сразу же ушла в дом. чон начала думать о ней все чаще и чаще. стала ложиться и закрывать глаза, перед собой представляя чонын и то, как она снимает с нее платок, аккуратно развязывает его узелок и.. дальше ничего. дальше ее фантазии не хватало на то, чтоб брать и выдумывать чужие волосы, ведь их мало кто видел. говорили, что только одна джинсоль знала, каков их цвет и каковы они на ощупь. это сильно давило на хиджин, и она вздыхала всякий раз, когда видела в окно фигуру чонын и йерим, бегающую рядом. к первой ее тянуло, от второй отталкивало. кто ж знал, что они родные сестры? — соберись.. — пробурчала хиджин сама себе под нос, сняла очки и потерла свои глаза, которые уже устали смотреть в одну точку. она встала из-за стола, убрала все свои принадлежности и набросила на плечи клетчатую рубашку. пора. чон ловко спустилась со второго этажа, скрипя половицами. время было всего лишь 16:46, но в доме была та еще тишина — самая настоящая, гробовая. дед опять отдыхал в сарайчике, а бабушка что-то мирно вязала в гостиной, которую хиджин хотелось бы обойти. поэтому она постаралась спуститься как можно тише. — хикки! куда собралась? неужто к хеджу и суен опять, к этим оборванкам? — женщина возмущалась, а чон ей только улыбнулась и поскорее юркнула в дверной проем, в котором и пропала. родственники особо не любили хеджу и суен, но в какой-то степени уважали их родителей, поскольку благодаря им их деревня луново цветет и пахнет. но то, что с ними связалась такая тихая, скромная и воспитанная девочка, как хиджин, немного их пугало. сама по себе чон легка на подъем, но лишь с определенными людьми. в ха и сон был плюс: они были теми самыми определенными людьми. теперь путь чон держала до соседского домика, который находился буквально через дорогу, одинокую и всеми забытую, поскольку на ней уже давно не ездили машины, а тропы были протоптаны только теми, кто жил здесь поблизости. высокая трава косилась теми же обитателями этой улицы. хиджин подошла к калитке и осмотрелась. она не хотела бы, чтоб ее кто-то видел, поэтому ужасно осторожничала и просчитывала каждый свой шаг, пытаясь не допустить ошибок. внутри нее горел пожар, который хиджин не могла потушить. она старалась, выливала на него воду, сыпала песок и землю, но всякий раз он вспыхивал обратно, не давая нормально функционировать. чон постепенно начинало не хватать воздуха. у хиджин с собой был цветок василька, который она положила в сверток с портретом. перед ней, буквально в двух шагах, находилась заветная деревянная калитка, на которой висел белый почтовый ящик. чон его слегка приоткрыла, заглянула внутрь и выдохнула — осталось положить свой сверток. она аккуратно его просунула внутрь и поморщила нос, слыша, как портрет вместе с васильком ударились о деревянную поверхность. время бежать. хиджин развернулась и помчалась к своей калитке, которую хотела было закрыть, но перед ней предстала невысокая женщина лет тридцати пяти с каре, узкими лучезарными глазами, в которых можно было увидеть целую вселенную, с не особо тонкими губами (они, в свою очередь, постоянно изгибались в приятной улыбке) и виднеющимся ушком, привлекшим внимание чон к себе. она видела в этой женщине кого-то особенного, того, кого она когда-то знала. хиджин открыла рефлекторно калитку и пропустила вперед незнакомку, которая кивнула и мягко улыбнулась. позади нее появился огромный амбал, похожий на шифоньер: чон поняла это по его до ужаса широким плечам. но его взгляд оказался добрым и ничем не примечательным на вид. муж? охранник? телохранитель? выглядел он молодо, но хиджин не было до него дела, когда в ее голове буквально каждый час звенела мысль о чонын. женщина прошла в дом, зная, что он не был пустым и внутри находилась одинокая бабушка хиджин, которая сидела в кресле и преспокойно вязала. на этот раз, видимо, какие-то носки. — здравствуйте, миссис чон, — та самая женщина с амбалом вошли в дом, а хиджин последовала за ними, слегка сдвинув брови. что-то странное творилось, раз уж незнакомой тетке разрешали войти внутрь без спросу. — мисс чо, добро пожаловать! почему не предупредили о таком позднем визите? я хотя бы чайник поставила... — бабушка чон поднялась с кресла и прошла на кухню, где за столом уже сидела та самая чо, а около нее находился парень. — называйте меня просто хасыль, миссис чон. я по делу, — начала хасыль, прежде чем заметила в коридоре хиджин, стоящую около дверного косяка. она прижималась к нему плечом и странно, напряженно хмурилась. — ваша внучка? — ох, да! она самая.. хиджин, подойди ко мне, — хиджин пришлось по команде подойти и встать рядом со своей бабушкой, которая минут пять сравнивала их рост и то, как хиджин вымахала и накачалась. затем старушка минут пятнадцать рассказывала о приезде хикс, о ее учебе в сеуле и о том, какой же она там была хорошенькой девушкой. хиджин пришлось уйти в комнату. через какое-то время наскучившей хиджин стало очень интересно, о чем же ее бабушка и хасыль разговаривали. она совсем тихо подошла к двери и так же тихо ее приоткрыла, прислушавшись. — через пять дней у нас намечается вечеринка в деревенском клубе. туда, конечно же, приглашена ваша внучка, поскольку она известна была тем, что играла постоянно на гитаре. мы можем вам предоставить инструмент, но сможет ли она что-то сыграть там? — хасыль, будучи мэром этой деревни, ласково взглянула на старушку, которая не могла слов подобрать и как-то ответить. мало того, что она считала, что лучше услышать мнение ее внучки по этому поводу, так еще и считала, что отвечать за нее на такие вопросы слишком эгоистично и ужасно. женщина приняла решение позвать хиджин, которая мигом появилась в дверном проеме и проскочила внутрь кухни с загоревшимися глазами. она подслушала разговор и уже была готова идти в этот деревенский клуб, чтобы сыграть там свои любимые песни цоя на гитаре. — хиджин, ты... — чо хотела было произнести свою заветную речь, как хиджин сразу же закивала и даже сняла свои очки, которыми блеснула на свету. лампочка, свисающая с потолка, неприятно била в глаза, и чон изредка морщилась от этого. — да, готова, конечно же! — для нее это была первая и единственная возможность показать, на что она действительно способна. игре на гитаре хиджин училась лет с двенадцати, а с тех пор никогда не забрасывала, учила все больше и больше разных мелодий, новых песен, выходящих в свет. — но с условием, что тебе придется пару себе найти... это вечеринка, где будут одни парочки. нам же нужно как-то продолжать ро... — хасыль должна была продолжить, но заметила злобный взгляд хиджин, который быстро менялся: сначала ее глаза ужасно блестели, а сейчас уже горели огнем, брови сильно хмурились, а пухлые губы поджимались, создавая тоненькую ниточку. — а.. да, точно. сболтнула лишнего. так ты придешь? — увы! — хиджин надела очки обратно на переносицу и небрежно их поправила, чтобы ей было удобнее. далее она обошла старушку, подошла к столу и оперлась об него ладонями, чтобы смотреть на мэра сверху вниз и с какой-то угрозой в своих глазах-бусинках. — хиджин.. это необходимо. подумай еще. обязательно передай это через еджин, если найдешь ее, — хасыль поднялась из-за стола, прокашлявшись. ее амбал, находившийся все это время рядом в положении стоя, едва слышно выдохнул и слегка взъерошил свои блондинистые покрашенные волосы. его все в округе знали, поскольку это был кристофер, близкий друг чо и одновременно ее заместитель, приехавший в эту деревню из австралии. зачем? черт его поймет. чо и крис вышли из дома, а хиджин насупилась и преспокойно ушла к себе в комнату, где пробыла еще часа три, пока не взглянула на время. все, что она делала, это лежала на кровати, пыталась вздремнуть и думала о чонын, мысли о которой ее терзали время от времени. слишком она красива, слишком чудесна, слишком сильно ее образ душит чон. вечером того же дня хиджин узнала о том, что хеджу возвращалась домой, в родную деревню луново, поэтому решила собраться и уйти на неопределенное время. бабушка хоть и не ругалась на нее, но все равно пробурчала что-то, когда дверь в комнату чон скрипнула и совсем тихо закрылась. на хиджин была белая рубашка с карманами на груди, брюки горчичного цвета с черным кожаным ремнем, а на ногах — потрепанные черные кеды, шнурки которых она не завязывала, а всего лишь собирала внутрь. ее волосы время от времени были распущенными, но чаще — собранными. даже сейчас она сделала низкий хвост и зажала меж губ самокрутку, которую подожгла железной зажигалкой, как только вышла за пределы калитки. очки также были при ней, на ее переносице. дом хеджу находился практически в противоположном углу деревни, куда чон сейчас свой путь держала. она не стеснялась: шла и спокойно попыхивала закрутку, изредка морщась от того, насколько же горькой и мерзкой она была. но хиджин нравилось, это было чем-то новым для нее. когда чон встречала на своем пути каких-то тетушек, работающих в ларьке около дома мэра или в магазинчике, который находился прямо в самом центре деревни, тогда она им улыбалась и даже очки приспускала на крылышки носа, махала рукой и шла дальше, выдыхая в темноту едкий дымок. думая о чонын, хиджин увидела вдали какой-то автомобиль, похожий на фургончик. это была машина отца хеджу, которая вскоре остановилась и посигналила чон, стоящей вдалеке от них. та, заулыбавшись, рванула к хеджу, вышедшей (читать как выпрыгнувшей) из автомобиля. девушки налетели друг на друга с объятиями, крепко-крепко прижались друг к другу и громко засмеялись на всю мрачную улицу, которую еле-еле освещал фонарь где-то в ее конце. — от тебя самокрутками пахнет. стрельнуть можно? — сон усмехнулась, а после услышала, как ее позвал отец. хиджин тоже напросилась. — дам тебе одну, только пойдем сначала поможем, — на лице хиджин расплылась мягкая улыбка, и хеджу кивнула, дав чон пять. она помогла только тем, что занесла тяжелый чемодан в дом, чуть не уронила его и несколько раз треснула им по ногам хеджу, которые и без того были разбитыми, исчесанными и убитыми. вдвоем они вышли на крыльцо, подсвеченное какой-то лампой. на ней собрались мотыльки, а вокруг летали комары и другая живность, которую чон не смогла рассмотреть. они сели на ступени. хеджу протянула руку, мол, давай сюда самокрутку. хиджин усмехнулась и опустилась рядом с ней, достала портсигар из кармана своих брюк и раскрыла его, протягивая ей. сон взяла одну и достала свою зажигалку, подожгла кончик и медленно затянулась. между ними была такая приятная тишина, что хиджин несколько раз не побоялась громко вздохнуть и усмехнуться, когда сон откашливалась куда-то в сторону и бурчала про самокрутки. но что-то резко двинуло хиджин, и она поднялась со ступени и потянулась, громко зевнув. — что, не выспалась? — сон хотелось еще съязвить кое-что хиджин, вот только сама чон усмехнулась и повела плечами, мол, не знаю. — пошли прогуляемся, а то скучно как-то, — хиджин протянула хеджу руку, и сон крепко за нее ухватилась. первая подняла вторую на ноги, и они крепко друг другу руки пожали, посмеялись, а затем вышли с территории дома семьи сон. а на улице — все такая же тишина, которая царила минутами ранее. кое-где неприятно жужжали и звенели комары, вдалеке, у реки, квакали и пели свои песни лягушки, а фонарь, горящий в конце улицы, неприятно гудел и ярко горел. около него девушки и остановились, переглянулись и услышали голос, принадлежащий явно той, кого они так хорошо знали. хиджин осмотрелась: она не увидела никого и ничего на улице, поэтому вместе с хеджу они двинулись дальше, перешептываясь о том, что им не показалось, будто бы кто-то знакомый находился рядом. — а вдруг накручиваем? — сон губы надула, а хиджин хмыкнула. — вдвоем? шутишь? — чон что-то прорычала, такое несвязное и непонятное, что сон усмехнулась сама себе. затем хеджу почувствовала, что ее кто-то куда-то потянул. это была хиджин, потащившая девушку в кусты. зачем? как только подруги повернули, прошли еще дальше и вышли на улицу, где проживала суен, а там, по прямой, — и джинсоль с чонын, хиджин заметила саму ха, которая ходила из стороны в сторону и держала нечто странное в руках. это был не то какой-то подарок, не то букет. хеджу, сидящая в кустах, только потом уже поняла, почему чон ее сюда затащила. они не находились слишком далеко от суен, но слышать ее не слышали, что было проблематично. хиджин, кажется, перестала даже дышать. они видели примерно такую картину: суен, очень занятая повторением какого-то текста, который она нашептывала постоянно себе под нос, бубнила и мычала, ворчала, а после плевалась куда-то в высокую траву и посматривала на одно очень интересное дерево под названием павловния. это дерево росло прямо на дворе дома джинсоль, цвело фиолетово-сиреневыми цветками, иногда почти что белыми. были слухи о том, что, когда чон родилась в этом доме, ее отец вместе с матерью лично посадили это дерево, и, хотя оно было не таким уж и большим, оно внушало доверие: оно не упадет при первом же сильном ветре. хеджу тоже притихла, наблюдая за суен. вскоре показалась и джинсоль, вышедшая в легком летнем сарафане на улицу. на ее плечах была светло-джинсовая куртка, а на ногах — босоножки, словно она готовилась к прогулке. ха, удивленная ее приходу, сразу же стушевалась и улыбнулась, протягивая джинсоль букет. и не абы какой, а букет желтых тюльпанов. цветы были вялыми, а издалека напоминали самый настоящий веник (сравнение хеджу, кстати говоря): кое-где обгрызанные, без лепестков, они показывали истинное нутро суен, которая сейчас трогала свою шею и усердно ее потирала. — суен? ты что-то поздно... — чон мягко улыбнулась, смотря на букет тюльпанов, который ей протянула девушка, удивленная красоте джинсоль. на ней всегда были самые симпатичные сарафаны и никогда не было брюк или штанишек, по крайней мере, ха ни разу не видела джинсоль в подобном наряде. джинсовка наверняка принадлежала самой девушке, поэтому суен как-то смягчилась. — извини... родители поздно приехали, — ха растерянно опустила свой взгляд куда-то вниз. она прекрасно знала, что джинсоль рассматривала сейчас букет. хиджин прыснула себе в кулак, пока хеджу сидела на корточках и пыталась сдержать свой громкий смех. они считали это немного неловким моментом и ужасным поступком, ведь дарить девушке обгрызанные и страшные цветы — себя не уважать отчасти, как сама суен говорила. между джинсоль и суен завязался разговор. хиджин улавливала некоторые слова вроде: ты, со мной, вечеринка. хеджу тоже слышала все обрывками, а затем они решили составить этот разговор полностью. суен как-то резко смутилась вдалеке, засмеялась, а джинсоль забрала этот чудесный букет желтых тюльпанов, запах которых громко вдохнула и улыбнулась, сама же стушевавшись. — не знаю, суен, — чон выдохнула и посмотрела куда-то в сторону, но не на куст, где находились хеджу и хиджин. — мне нужно подумать. дай мне пару дней, хорошо? — сколько именно? — ха надеялась, она готова была ждать, но джинсоль так и не ответила, сколько суен нужно томиться. — время покажет, — джинсоль нежно улыбнулась и совсем тихо хихикнула, развернулась и зашла обратно в дом, где сидели хенджин, джиу и чонын, переглядывающиеся друг с другом. — она предложила мне пойти вместе на вечеринку. — да ладно? — хенджин удивленно распахнула свои глаза и взглянула на джинсоль, пока джиу пыталась закрыть приоткрытый рот ким. — а ты ей что? — чонын с легкой улыбкой смотрела на джинсоль, в руках которой был смешной букет. его она решила поставить в свою любимую хрустальную вазу. в нее воду уже набирала джиу. — сказала, потом отвечу, — джинсоль покружилась, заставляя девушек в комнате ахнуть. суен стояла еще какое-то время у дома джинсоль и смотрела на лепестки павловнии, которые мягко опускались вниз и щекотали ее лоб. дерево было небольшим, низким, под стать росту ха. она развернулась, вздохнула и натянула свой кепарик на лоб, не замечая того, как хеджу и хиджин выскочили из куста и побежали в сторону своей подруги. суен даже не предупредила их о том, что приедет сегодня! хиджин первая накинулась на ха и обняла ее со спины за шею, громко смеясь в ухо. хеджу попыталась отдышаться. не то от бега, не то от смеха, который порхал высоко в этом душноватом воздухе. — какого ху.. — ха удивленно посмотрела на двух девушек, появившихся совсем внезапно. она уже готовилась на них огрызнуться, зарычать, съязвить что-то, но резко покраснела, поняв, что они могли видеть, как она дарила джинсоль цветы. — суен, а ты у нас романтик, оказывается, — хеджу усмехнулась, а хиджин отошла от суен, засмеявшись. — аргх.. давайте не будем это обсуждать, ладно? — суен скрестила руки на груди, пока сон и чон гоготали, шутя о чем-то своем, особенно о том самом желтом букете, который недавно был в руках ха. они заговорили про вечеринку: хиджин впервые призналась в том, что умела играть на гитаре и теперь деревенский клуб ждал ее как гитаристку. хеджу удивленно раскрыла рот, а суен ей его прикрыла, резко хлопнув по подбородку ладонью. у них троих еще не было пары, но хеджу уже надеялась на один беспроигрышный вариант. ха ждала ответа. — а что насчет тебя, хиджин? — суен взглянула на поникшую подругу, которая не знала, что ей делать. — не знаю, нет никого на примете, — кратко ответила чон, а после ускорила свой шаг. они так и шли по дороге, им вслед гавкали дворняги и что-то постоянно рычали, пока девушки, смеясь, болтали о приближающейся вечеринке, на которую собирались явиться в самом лучшем образе.