В конце они оба умрут

01:18 Глухой ночью мы едем в Плутон.       «Плутон» — название, которое мы дали интернату, где оказались, когда наши родители нас бросили или погибли. И хотя настоящий Плутон разжаловали из ранга планет в карликовые планеты, мы друг для друга не перестали быть чем-то важным.       Я остался без семьи только четыре месяца назад, а Дима и Сережа друг с другом гораздо дольше. Родители Сережи умерли при пожаре по вине какого-то поджигателя, которого так и не нашли, но кем бы он ни был, Сережа надеется, что он горит в аду за то, что забрал у него семью. Сережа тогда был тринадцатилетним хулиганом, который не оказался нужен больше никому, кроме органов опеки (да и не факт, что им тоже). Мать Димы бросила его еще ребенком, а папаша сбежал три года назад, когда не смог больше оплачивать счета. Месяц спустя Дима узнал, что его папаня совершил самоубийство, и с тех пор пацан не пролил по нему ни единой слезы и даже не поинтересовался, как и где он умер.       Еще до того, как я узнал, что умру, я осознавал, что Плутону недолго осталось быть моим домом. Приближается день моего восемнадцатилетия, у Димы и Сережи тоже. У них обоих дни рождения в ноябре. Мы с Димой поступили в колледж и решили, что Сережа может пожить у нас в общаге до тех пор, пока не устроится сам. А теперь черт знает, что будет дальше, и как же тошно, что меня все эти проблемы уже не коснутся. Но сейчас Сережа и Дима со мной — и это главное. Они были рядом с того самого дня, как я попал в интернат. Всегда — и во время семейных праздников, и во время вечернего нытья — они были рядом, справа и слева от меня.       Останавливаться я не планировал, но все-таки торможу, когда вижу церковь, куда приходил спустя месяц после несчастного случая. То были мои первые выходные с Ирой. Здание монолитное, с темно-красными башенками и отделкой из грязно-белого кирпича. Я хочу сфотографировать витражи, но, боюсь, вспышка все испортит. А впрочем, неважно. Если фотография достойна инстаграма, я все равно накладываю на нее классический черно-белый фильтр. Проблема лишь в том, что вряд ли снимок церкви, сделанный рукой такого безбожника, как я, — лучшая последняя фотка для моих семидесяти подписчиков. (Хештег #вотужнет.)       — Ты чего, Тох?       — Это церковь, в которой Ира играла для меня на пианино, — отвечаю я.       Она католичка, но мне свою веру не навязывала. Мы разговаривали о музыке, и я упомянул, что с недавних пор тащусь от классики, которую раньше часто включала Вика, когда занималась. Ира решила, что я должен услышать эту музыку вживую, и захотела лично ее для меня исполнить.       — Нужно рассказать ей о звонке.       Дима дергается. Уверен, его так и подмывает напомнить мне, что Ира хочет от меня отдохнуть, но ведь в Последний день это уже не имеет никакого значения.       Я слезаю с велосипеда и откидываю подножку. Далеко от парней я не отхожу, просто делаю пару шагов ко входу, и в этот миг из церкви выходит священник, сопровождающий женщину в слезах. Она постукивает кольцами на руке, кажется, с топазами. Похожие мама как-то заложила в ломбарде, чтобы купить Вике билеты на концерт в день ее тринадцатилетия. Должно быть, эта женщина Обреченная или знает Обреченного. Ночные смены в народе недаром называют «мертвыми», и сейчас это больше не шутка. Сережа и Дима вечно стебутся над священниками, которые сторонятся Отдела Смерти и его «нечистых сатанинских видений», но все-таки круто, что некоторые священники и монахини работают с Обреченными далеко за полночь, отпуская грехи, крестя некрещеных и все такое прочее.       Если где-то там есть Бог, как верила мама, надеюсь, сегодня он меня поддержит.       Я звоню Ире. Шесть гудков, после чего включается голосовая почта. Я набираю еще раз — та же история. Пробую снова, и голосовая почта включается уже после трех гудков. Ира не хочет со мной разговаривать.       Я набираю сообщение: Мне позвонил Отдел Смерти. Может, и ты позвонишь.       Но нет, я не мудак и не могу это отправить.       Я исправляю: Мне позвонил Отдел Смерти. Можешь перезвонить?       Не проходит и минуты, как раздается звонок. Обычная мелодия, а не сирена Отдела Смерти, от которой замирает сердце. Это Ира.       — Привет.       — Ты серьезно? — с ходу спрашивает она.       Если бы я пошутил, она бы точно убила меня за ложную тревогу. Дима однажды так соврал, лишь бы привлечь внимание, но Ира быстро его раскусила.       — Да. Мне нужно тебя увидеть.       — Где ты? — Она говорит мягко и не пытается повесить трубку, как все последние разы.       — У церкви, куда ты меня приводила, — говорю я. Здесь капец как спокойно, будто я мог бы провести тут весь день и дожить до завтра. — С Серым и Дима.       — Почему вы не в Плутоне? Где это вы бродите в понедельник ночью?       Мне нужно больше времени, чтобы ответить на этот вопрос. Может быть, лет восемьдесят, но столько у меня нет, а взять себя в руки и рассказать все прямо сейчас я не готов.       — Мы сейчас на пути к Плутону. Давай встретимся там?       — Что? Нет. Оставайся в церкви, я сейчас приеду.       — Я не умру, пока снова тебя не увижу, поверь…       — Ты не неуязвимый, придурок! — Теперь Ира плачет, и голос ее дрожит так же, как в тот вечер, когда мы попали под дождь без курток. — Господи, ты меня прости, но знаешь, сколько было случаев, когда Обреченные давали такие обещания, а потом им на голову падало пианино?       — Думаю, не так уж и много, — говорю я. — Смерть от падения пианино — явление не такое уж частое по теории вероятности.       — Ничего смешного, Антон. Я одеваюсь, а ты не двигайся с места. Мне нужно максимум тридцать минут.       Надеюсь, она простит меня за все, в том числе за сегодняшнее. Мы встретимся раньше, чем Эд до нее доберется, и я успею рассказать историю со своей стороны. Уверен, Эд поедет домой, приведет себя в порядок и позвонит ей с телефона брата, чтобы поведать, какой я монстр. Лучше, конечно, так, чем если он позвонит копам, иначе я проведу свой Последний день за решеткой или, чего доброго, подвернусь какому-нибудь случайному легавому под дубинку. Думать обо всем этом мне не хочется; я просто хочу встретиться с Ира и попрощаться с плутонцами как друг, которого они знают, а не как чудовище, которым я стал этой ночью.       — Встречаемся дома. Просто… приезжай. Пока, Ира.       Я вешаю трубку раньше, чем она успевает возразить. Потом сажусь на велосипед, в то время как телефон вновь начинает трезвонить.       — Какой план? — спрашивает Сережа.       — Возвращаемся в Плутон, — говорю я. — Вам, ребята, предстоит организовать мои похороны.       Я проверяю время: 01:30.       Есть вероятность, что кто-нибудь из плутонцев тоже получит предупреждение. Я им этого не желаю, но, быть может, мне не придется умирать одному.       А может, такова моя участь.