Звук

я умер в январе и смерть моя была наградой, за то что я любил тебя.

но ты, – увы, – меня ни разу.

"кажется, скоро она станет моей могилой", усталый разум мог подкалывать живую фигуру, что казалось лишь дополнением к ржавой, перекошенной груде железа. караван настолько родной, что даже её копия грела душу воспоминаниями, о времени когда солнце было теплее, а ветер – холоднее. "когда-то" слишком размытое понятие. слишком много скрыто за этим "когда-то". и это "когда-то" полностью утратило актуальность. её стоило выкинуть уже давно. рука проводит по железу, ощущая холод. пальцами чувствуя ржавые следы, что останутся на коже надолго, как и память о его великом падении. ноги выпрямляются, сапоги, изношенные и полностью потерявшие смысл слова "время", осматривают с таким призрачным безразличием. не важно из чего они. рассматриваешь так пристально, как будто ищешь что-то. не важно. важно то, что пустота смотрит на эту точку, пока земля внизу размывается, плывёт и убегает от взора. завораживает узорами. казалось вниз далеко падать. но стоит сосредоточиться на вялой траве, что пересыхала от жажды, и всё встаёт на места. три метра от земли. и ты разочарованно закатываешь глаза, смотря вверх, на это темнеющее, мутное небо, руками цепляясь за край и ногами подтягивая себя обратно. кладёшь голову. нету ни одной мысли. мужчина буквально тонет в будущих звёздах и в пустоте своих глаз. он готов поклясться – он труп. будущий, прошлый, нынешний. руки разбросаны по обе стороны. безвольно и тяжело. крыша каравана как плот посреди моря. ты утонешь, если прыгнешь и преодолеешь эти несчастные три метра. утонешь в мыслях, в боли, что окатит ноги. стоит ли рисковать? всё же уилбур трус, как и его отец. глаза видят небо. размыто и устало, словно вуаль падает на плечи. перед лицом перевёрнутая маска. она казалось такой несчастной и грустной, но стоит отдать гостю должное – он пришёл с подарком. меч блестит возле горла. он не интересует взгляд. он готов вечно смотреть на эту перекошенную от грусти маску, полностью игнорируя опасность. он готов просить посмотреть ещё чуть-чуть на неё. глаза расслабленно хлопают. молчаливый гость шипит настолько тихо. "тебе стоило умереть", как сладки эти речи, как вода в ушах оглушает, "я дал тебе новую жизнь." уилбур смотрит на маску почти фанатично, как в бреду. полностью осознавая, что меч у горла давит на кожу, встречаясь с кадыком и как же неосторожно по шее стекает капля за каплей. рука сама шуршит, сгибаясь в локте и аккуратно, будто не понимая всего, ползёт, дотрагиваясь до маски. она не дрогнула, лишь отдалилась и рука вслед за ней. дрим бросил идею убрать чужие руки. но следующие слова мертвеца-... "вблизи ты ещё прекраснее...", выдохнул одними устами покойник. ...заставили перехватить запястье, откидывая меч и до хруста сжимая тонкую кожу, что покрылась богряным. он зол. уилбур что-то не то сказал? как же он такое допустил, с тяжестью выгибая спину и смотря почти полностью обдолбавшимся взглядом. чужая хватка всё сильнее. рука без крови ощутила весь вкус её. она приливала к будущему синяку. уилбур не сопротивлялся. он следовал этому, разглядывая маску и в какой-то момент полностью погружаясь в этот транс, в эту секунду. он нашёл эту точку. он нашёл её, глазами исследуя, не имея возможность прикоснуться. дай ещё хоть секунду, спаситель мой, палач мой. накидка масочника колыхалась на ветру. словно что-то, что могло указать на путь в этой уже такой пустой жизни... да, мысли уилбура пусты, но эти сравнения так ярко бегали по разуму. философские, такие далёкие и одинокие, подобные этим мужчинам. как больно. взгляд не хочет плыть, но неосознанно перетекает к руке. внизу живота неприятно колит, словно разрезает ножом, пока пленённые глаза, как впервые смотрели на эту руку, запрятанную в перчатку. "ты принял зелий?" "нет" если бы он выпил хоть одну – вина бы расползлась вместе с сильным, тормознутым кайфом. он бы вспоминал каждое лицо из прошлого, осуждающе давящее немой полоской рта, оскалом или криком. он бы не смог этого сделать. и кажется именно дрим это понял, смотря на измученное лицо. уилбур излучал даже ещё большую ауру неудачника, чем прежде. "жалкий вид, да?", за маской не видно лица. твоего лица не было в прошлом уилбура. его не было и не будет. только всегда улыбающаяся маска, грозный голос и вечное молчание или громогласный смех, что загонял в ещё больший мандраж. от тебя не почувствуешь осуждения. ты словно труп. только никогда не видавший лимбо, кроме как того момента, когда вытаскивал чужую задницу с того света. молчание давит. молчание тяжелит грудь, руки даже не пытаются сопротивляться. звёзды. перевёрнутая маска исчезла. но руку держали, словно изучая каждое движение, которых не было. я весь твой. каждая частичка тела, которую ты смог поднять из земли. рука слабнет, скользя ближе и спуская слои рукавов ниже. кожа о кожу. глаза прикрываешь. слишком устал, слишком тяжело. каждое движение чувствуется ярче, звук. дрим не издавал звуков свойственные живым. уилбур понял это, как только снова ожил. в уши словно полились звуки, вторгаясь в пустую голову и заполняя её до предела. каждый имел свои особенные черты звуков – кто-то словно басистый стук дятла о сухую, берёзовую кору; другой мог звучать как пение тысячи птиц и все не попадают в одну ноту, создавая какофонию; иные могли похвастать тихим кваканьем лягушек, а у кого-то был огонь, хрустящий древесиной. но у дрима не было звука. он был тем самым олицетворением тишины. напряжённой и губящей. стук ногтя по разбитому стеклу. это часы. они сломались в лимбо, но память о них слишком дорога. уилбур сентиментален, пусть никогда не покажет этого в полной мере. чужие пальцы так аккуратно оглаживали кромку разбитых часов. один из них стучал по стеклу, отбивая ритм. он был похож на механизм. особый, похожий на тик часов, но другой... глаза открываются, голова с тяжестью поворачивается в сторону, смотря на скрещенные ноги и подпёртую рукой маску. тик прекратился... нет. этот звук. верни. рука слабо тянется. "Место", рука дрогнула. железный голос. рука падает, глаза смотрят на фигуру. она словно вырезана на фоне этого мира. иноземная. чужой смешок колит, заставляет задыхаться от резкого желания проглотить язык, а потом выплюнуть его обратно вместе со всем внутри, со всей гадкой тяжестью. материальное или душевное, саму душу или уже сердце. это лукавое лицо на маске, этот дрим... его смешки не к добру и каждый это знает. он доволен подчинению? тешится чужой слабостью? или просто ему забавно наблюдать за таким уилбуром, что не ставит под собой блоки ради уверенности в своих словах? черт знает, что у кукольника в голове. он лишь поднимает голову выше, показывая шею и словно давая стимул посмотреть вверх. но отнять этот вид – преступление. "никогда не говори того, чего не знаешь", к чему бы эти слова подошли? ко всей жизни уилбура сута. "я много говорю. говорю, не думая, говорю, продумав каждую деталь и путь отступления. я говорил речи, я говорил заговоры, я говорил проповеди, я... говорил", а сейчас он молчит. молчит долго, переглядываясь с маской, что казалось испытывала некий свой интерес и то, что называли "выгода". как бы ты не старался, уилбур увидит это в тебе. каждое телодвижение, что не издаёт звуков. но ты и не скрываешь. прямолинейно тычешь как факт, пока мозг не желает этого осознавать, цепляясь за чужой плащ словно ребёнок. они сидят долго. не говоря и не поднимая тем. они молча слушают звуки. они оба проводят этот вечер и ночь в окружении друг друга. один тешит себя мыслями. другой прячет рога и хвост, обвивая паутиной, завязывая на запястьях неоновые нити. и так будет долго, до тех самых пор пока глаза не станут тяжелеть. пока тело не окунётся в сон, пока в голове останется лишь. дрим.