сублимация в

У Кенни слипшиеся ресницы, как после долгой ночи с субботы на воскресенье. В доме у семьи Маккормик никогда не бывает тихо для того, чтобы выспаться или хотя бы уложиться в восьмичасовую норму сна: вечно шумит пузатый телевизор, шкварчит масло на прокуренной кухне, смеются дети и ссорятся за картонной стеной родители. Кенни смахивает пыльцу со светлых ресниц и растирает её по лицу, болезненно-смуглому после пекущего лета. Длинные и скучные каникулы подарили ему не только пару новых шрамов поверх старых рубцов на коленках, но и неуклюжие, едва видимые веснушки. Это у них семейное: все как один долговязые, веснушчатые, в поношенной одежде из секонд-хэнда. Разве что только не рыжие для полноты картины. — Ты уже проснулся? — шепчет и без того тихий голос где-то рядом. Кенни кивает и в темноте, на ощупь, находит плечи Баттерса. Обнимает их так крепко, как позволяет обнимать людей человеческая природа и все законы физики. — Что такое? Плохой сон? — обеспокоенно продолжает Баттерс, но Кенни только машет головой. Мол, нет, что ты, не о чем беспокоиться. Просто бывает такое, как со всеми. Как у всех. Такого ответа достаточно — дальнейших расспросов не следует. Слышно только дыхание и успокаивающее сопение куда-то в плечо Маккормику. Мама в детстве не пела для Кенни колыбельные, оставляя детей одних со включённым радио: там всегда играло что-то нудное и до заезженности провинциальное. Лучше бы эти полуночники-ведущие ставили сопение и сонное мычание Баттерса. Вся страна спала бы крепко и сладко, не нуждаясь в ксанаксах и барбитуратах. Дома у Скотчей совсем не так, как дома у Кенни. Всегда тепло, всегда прибрано, всегда вкусно пахнет ароматической шелухой из Икеи. Этого добра здесь много, в каждом углу понатыкано. Дома у Скотчей тихо после десяти. Нельзя ни шелохнуться, ни говорить в полный голос. Это хорошо. Потому что Баттерс всегда прижимает свои бледные ладони с длинными белыми пальцами к губам Кенни. Его руки шепчут: ну тише ты, не на базаре же, а родители, если услышат, сам знаешь, что устроят. Давай помолчим, поулыбаемся друг другу, как в старых немых фильмах. Хотя все те, что Кенни видел — сплошные комедии, доведённые до абсурда. Ничего, они снимут новый в жанре «это должно быть тупорылое, самое дешёвское порно, но я типа просто хочу держать тебя за руку и все такое, только не кривись и не отталкивай меня, пожалуйста, и я обещаю тебе, что всё будет лучше, чем в самых сопливых сказках». Утром Баттерс проснётся, почистит зубы и наденет на себя бирюзовый джемпер с очень длинными рукавами. Съест овсянку на молоке, выслушает очередную порцию нотаций от строгих родителей и поедет в школу на велосипеде. Вовремя, по привычке, как нужно. Утром Кенни вылезет в его окно и пойдёт домой через три квартала, отделяющих благополучный район от родных трущоб. Дома будет пыльно и как-то по-особенному уютно. Он сядет на свою продырявленную кровать, снимет с себя футболку Баттерса, и будет долго пялиться в разбитый экран смартфона. Это всё будет утром. Кенни просыпается от крика за стеной в своей комнате. Приснилось. Ну надо же. Мальчишкам в постпубертате снятся грудастые девчонки или качки, напомаженные вазелином, а Кенни снится Баттерс с его наивными оленьими глазами и руками, которые похожи на поломанные ветви деревьев в снегу. В Саус Парке всегда холодно. Кенни мёрзнет даже летом под одеялом. — Семь утра, а ты уже пьёшь! — кричат за стеной. — А что мне ещё делать, женщина?! — Ну не знаю! Искать работу, например? Доброе утро, мир. Я знаю, меня слышно, и мне есть, что сказать. Кенни умывается холодной водой, будит сестру, одевает её и одевается сам. Под оранжевым худи футболка Баттерса, которую тот одолжил Маккормику на физкультуре и почему-то не попросил обратно. Побрезговал, наверное. Муниципального автобуса он не дожидается, как и друзей, опаздывающих каждый по своей причине. Идёт пешком, успевая выкурить украденную у отца сигарету, и продрогнуть до самого костного мозга. По пути ему встречается Баттерс на своём неизменном велосипеде с неработающими тормозами. Кенни, конечно, по доброте душевной не раз предлагал их починить, но те снова и снова ломались. — Привет, Кенни, — Баттерс тормозит рядом с тротуаром. Воображает себя, небось, великолепным байкером и Шумахером. — Подвезти? Маккормик соглашается. Грех не согласиться. По дороге они почти не разговаривают, разве что гонщик тире гроза всех велосипедистов болтает о чём-то своём. О том, как утки зимуют в парках, как мама опять его наругала за испорченный табель, как образуются облака, как пасутся на лугах коровы, как Картман опять придумал какую-то ерунду и втянул туда всех своих друзей, как достала домашка, как он ходил куда-то и зачем-то, а потом всё опять перевернулось с ног на голову. Кенни слушает вполуха, крепче смыкая руки на талии Баттерса. Недостаточно крепко, чтобы удержать. Но достаточно крепко, чтобы самому удержаться. Кенни думает о подработке после школы. Думает, что надо бы достать им как-нибудь бесплатные билеты в кино и поп-корн. Карамельный обязательно, но сладко-солёный тоже пойдёт. Думает, что Баттерса, конечно, не отпустят никуда с ним, но Баттерс всё равно сбежит, а Кенни всё равно его украдёт. После у них будут неприятности, конечно, но куда же без этого. Картман, если узнает, стопроцентно спросит, отсосал ли Баттерс Кенни или Кенни Баттерсу на сеансе. А Кенни ему не скажет, что даже за руку взять парня боится. Боится дышать рядом и сделать что-то ужасно развязное. Потому что ну да, это должно было быть дешёвской американской порнушкой, а стало тем, чем стало. — Знаешь, — говорит Баттерс, когда они слезают с велосипеда, — а ты мне снился сегодня. — А ты — мне, — говорит Кенни. — Невероятно! Занятно, правда? — Скотч вытягивает узкую длинную ладонь к чужой ладони. Обветренной и с мозолями от подработки. Некрасиво, наверное. — Мы как будто связаны. Баттерс переплетает их пальцы. — Ага, — кивает Кенни. Хочется, что ли, подрочить в школьном туалете или типа того. — А что мы делали в твоём сне? — спрашивает Баттерс, улыбаясь так, будто правда не знает, что может ответить Маккормик просто ради прикола и невероятного поворота сюжета в сопливой мелодраме. Возвращаемся к истокам жанра, так сказать. — Угадай, — выдавливает из себя режиссёр-самоучка. Баттерс никогда не угадает, поэтому он лишь встаёт на цыпочки и нежно целует Кенни в лоб, как целуют самых хрупких на свете существ. Маккормику кажется, что он сейчас разлетится на части. — Наверное, обнимались и просто лежали рядом. Баттерс держит Кенни крепко и свято. Он не рассыплется и не сломается.