Глаз бури

Когда раздался первый удар грома, Куроо все же пришлось подняться с кровати и взглянуть на закутанный ветреным одеялом город. Людей всегда завораживали катастрофы. Природа вечно несла разруху, красивую настолько, что грехом было ее не романтизировать. Есть в людских душах что-то садистское, или даже мазохистское. Они смотрят на гибели цивилизаций, на извержения могучих вулканов, они внимают реву бурь и содрогаются перед красотой цунами. Пока эти катастрофы происходят где-то там, им нечего бояться, а значит, есть чему восхищаться. Однако в этот раз тайфун надвигался прямо на город. Он уже смел на своём пути прибрежные территории Тихого океана и теперь направлялся на покрытый огнями Токио. Куроо не знал, хотелось ли ему увидеть эту трагедию, усмирить в сердце вечную скуку, или остаться гнить в кровати, не имея нужды перепроверять, закрыты ли окна. С тех пор, как он съехал в маленькую студию в недорогом районе, он не слишком заботился о том, чтобы привести дом хоть в какой-то порядок, так что ему было все равно, если дом смоет напрочь. Желательно вместе с ним. У него было одно единственное постельное белье, один стул, один нож, один он. Одиночество не проедало в нем дыру — с детства он окружил себя кучей знакомых, но по понятным причинам звать кого-то к себе он не хотел. Однажды у него побывал Акааши, но тот только вздохнул и позвал Тецуро в бар разгонять тоску. Гостей больше не было. Ему и не хотелось. Его «летающий» дом поднимался туда-сюда, балки глухо скребли во дворе. Было неприятно, но не неприятнее отсутствия электричества. В воздухе не осталось и намёка на прежнее тепло. Ветер пробирал до костей даже при закрытых окнах, он проверил, и Куроо натянул капюшон толстовки почти что до носа. Почему люди так падки на различные ужасы? Почему он так падок на кое-что посильнее землетрясений и наводнений? Ущерб не должен быть слишком большим, но никто рисковать не собирался. Акааши написал около часа назад, чтобы Тецуро не волновался за них с Бокуто-саном. Наверное, греются сейчас друг об друга, черт бы их побрал. Не хотелось сознаваться в своей зависти даже перед самим собой. На улице уже пошёл дождь, сверкнула молния, раздался грохот. Нет, это был не гром, хотя, наверное, лучше бы был он. Это был стук в дверь, за ним раздался очередной — стук в израненном, подбитом сердце. От волнения и непонимания происходящего Куроо хотелось лезть на стену. Прекрасно. Когда он открыл дверь и увидел, кто решил заглянуть к нему в гости в столь приятный денёк, захотелось закрыть ее прямо перед чужим лицом. Перед своим. Упасть на колени и громко взвыть, и снова открыть дверь, и пригласить на чай. Он стоял в промокшей толстовке, с лёгким прищуром и недовольным лицом. — Света нет. «Да неужели? Ну конечно, просто так, по своему желанию, он бы никогда не пришёл. Только по своему нежеланию. Горькому и обидному.» — У тебя свечи есть? «Есть. Ты пришёл на романтический ужин? Прости, духовка не работает. Может, в следующей жизни? Может, следующим утром?» — Мне страшно. «Естественно, ему страшно. Перед ним же такое страшило. Он мог бы… что?» — Страшно? — Я посижу с тобой немного? Куроо знал с самого начала — с первого шага, которым Кенма переступил порог его квартиры, — это затянется на чуть дольше, чем немного. Все же не просто так Кенма поднялся на его одиннадцатый этаж без лифта, а за такие подвиги его могли бы наградить медалью, грамотой. Похвальным листом. Чтобы он и Тецуро похвалил на радостях. Хорошо, что у Куроо были свечи. Плохо, что у него не было Кенмы. Думать совсем не хотелось, спрашивать откуда Козуме знает его адрес, — тем более. Половицы скрипнули под ногами Куроо, под Кенмой даже не прогнулись, хотя одежда, наверное, весила несколько килограмм. — Дать тебе что-нибудь переодеться? — Мою толстовку верни. Нет. Он не вернёт. Он не может. Не смеет. — Она затерялась где-то на дне шкафа, я принесу тебе свою. На третьем году средней школы Куроо обещал больше не врать ему. Не получилось, не срослось. Срослись только они. Спаялись. Больно было отрывать. Сначала он лгал о каких-то пустяках: «Это не я доел твои чипсы. Может, это все твой наглый кот? Гляди, как он смотрит» «Я не боюсь темноты, просто мама просит оставлять свет на ночь, не подумай, котёнок» Но чем больше он обманывал Кенму, тем сложнее было остановиться: «Мне так понравилась та девочка из параллели. Как думаешь, я ей тоже нравлюсь?» «Мы же все время в детстве спали вместе, так что давай двигайся» «Мама просто поехала погостить к сестре, скоро вернётся, не переживай» «Твоя футболка застряла в стиральной машинке, и я ее порвал. Давай прогуляемся и купим тебе новую? Еда тоже за мой счёт. Прости, котёнок» В какой-то момент все зашло так далеко, что Куроо уже не понимал, где ложь, а где его настоящие чувства: «Нет, Кенма. Ты мне не нравишься, прости» Самое наглое враньё в его жизни. Спаянный шов начал расходиться. Он искрился, шипел и разрывал болью. Кенма чихнул, подойдя к столу на кухне, снял свою толстовку и промокнул небрежные и родные волосы низом футболки. Куроо знал, что у него были фетиши. Сколько же раз они с Бокуто, переписываясь по ночам, случайно задевали эту тему. Или не совсем случайно, черт знает, что было у них в головах. Что-то ведь было кроме неизменных второгодок? Что-то же ещё должно было быть? К черту. Но тело Кенмы всегда отдавало в груди сбивающим с ног кульбитом. Наверное, Кенма не был слишком красив. Его внешность была обычной, ординарной, как у других. В нем не было чего-то особенного, кроме тех самых выпирающих рёбер, кроме того самого странного пупка, кроме тех самых длинных и ломанных рук, кроме тех самых шрамов на коленках, кроме той самой легкой морщинки между бровей, кроме той самой чудесной родинки на груди. Она была светлее, чем другие родинки на его теле, выпирающей, довольно крупной и располагалась почти в центре между ключиц — с небольшим сдвигом вправо. Это «почти» туманило разум, запускало дым-машину и манило Куроо дотронуться. Он так и не решился. Сейчас Кенма поднял только самый край футболки, на секунду показалось, что это снова раздался гром, однако он повторился снова через секунду, и ещё раз, и ещё. Сердце вдруг куда-то побежало, видимо, хотело наконец сбежать от своего глупого хозяина и умереть от шаровой молнии. Вот только шаровые молнии сами залетают в окна. Единственные два окна в квартире были закрыты, ручки сняты. Если такая залетит, может расплавить всю технику, а на новый айфон для Кенмы у него денег не было. Почему? Почему даже сейчас он думает только о Кенме? — Так… свечи? — Козуме тихо чихнул. Куроо скучал по этому звуку. — Хочешь, я принесу плед, погреешься? «Погрейся об меня.» — Куро, я дождусь сегодня своего огня? Куроо огонь не нужен был. Ему вообще ничего не нужно было, пока Кенма щурился и чихал. Пока надевал его толстовку. Пока разглядывал незамысловатый принт. — Секунду, котёнок. Зря. Куроо прикусил язык, но Кенма ничего не сказал, вот и хорошо. Или плохо. Скажи что-нибудь. Фыркни или закати глаза. Скажи что-нибудь. Спичку удалось зажечь только с четвёртой попытки. Пытки. Она заколыхалась, как единственное дерево в пустыне во время песчаной бури, вырвалась с корнями. С их когда-то зарытыми в землю корнями. Куроо зажег свечу, поставил в подсвечник, поднял глаза. Пламя колыхнулось в глазах напротив. Кенма присел на стул, съехал по спинке вниз и вытянул ноги максимально далеко. Взгляд был направлен прямо в глаза Куроо. — Сам ты котёнок. «Что ты такое говоришь? Зачем почему?» — Ладно. «Не ладно.» В том, что все природные катастрофы называли женскими именами было что-то неправильное и несправедливое. Балки во дворе снова заскрипели, на этот раз неумолимо громко, но Куроо знал, что дом выстоит. Даже если нет, теперь он не собирался никуда уходить. Почему не мужскими? Мужчины несут в мир гораздо больше разрушения. Если люди пытались как-то уравновесить причинённый ущерб, то они те ещё идиоты. Мы развязали новую войну, но того маленького мальчика задавило столбом из-за женщины-урагана. В этом вся правда? Масштабность урагана, сидящего напротив, была меньше, чем бушующего за окном, но он нёс куда больше разрушений для самого Тецуро. Ураган-Кенма полулежал на стуле и смотрел в упор на Куроо. В его глазах все также танцевал слабый огонёк, который не способен был осветить что-то дальше, чем в метре от стола. Куда спасаться эмоциям в голове? Бежать с корабля в бездонное море? Впасть в отчаяние, в пасть к изголодавшемуся зверю? У этой головоломки не было решения, но Куроо все равно задумался, какой из ураганов будет менее безжалостен к нему. Вообще, это не было проблемой. Не то чтобы у них с Кенмой были проблемы. Не то чтобы у них с Кенмой вообще могло быть что-то общее. Кенма топил его огромной волной, кидался в него молниями с небес, заворачивал в вихрь, уходящий в небо, но все равно оказался в его дверях с началом бури. Куроо хотел спросить что-то важное, хотел узнать, как Кенма, хотя и следил за его блогом больше, чем за своей жизнью. Хотел его обнять, устроить свою голову у Козуме на плече. Рубите с плеча. Рубите прямо так. Но спросил: — Водку будешь? — Не пытайся меня споить, я не лягу с тобой в постель. Куроо бы никогда. Кенма бы никогда. Они бы никогда. Никогда застряло в горле, хотелось хорошенько прокашляться, но вдруг Кенма брезгливо посмотрит, заберёт свечи и уйдёт? Несмотря на одиннадцать этажей ступеней, несмотря на него самого? — Котёнок, зря отказываешься. Когда-нибудь Куроо напишет мемуары. Ничуть не странно будет увидеть в них части, исписанные одним только именем. На этот день в книге будет выделена целая глава. В ней будут мокрые волосы и знакомый прищур, шаровые молнии и расплавленные айфоны, огни в глазах и шумные вдохи. Она начнётся так: «В тот день, когда город оказался в глазе бури, Кенма снисходительно улыбнулся, а нижние этажи затопило, меня изнутри согревала водка, Акааши изнутри согревал Бокуто, между нами что-то поменялось. Я ещё не знал что именно, но думаю, что Кенма знал. Иногда мне представлялось, что он знал все на свете, хотя когда дело доходило до нас, сколько бы он не думал, сколько бы не вглядывался, думаю, что он не приходил к какому-то выводу. Но вместе с очередным ударом грома что-то поменялась. Что-то поменялось навсегда». Водка почему-то не обожгла горло, но Куроо уже горел, давно сгорал дотла. — Пьёшь из бутылки, прямо как алкоголик. — А может, я и есть. — Тогда я ничего о тебе не знаю. «Я тоже абсолютно ничего про тебя не знаю. Мы застряли где-то в старшей школе, потерялись в стенах спортзала, длинных коридорах и тесных кабинках туалета.» — Ты как? — Нормально Кенма, наверное, ненавидит его «нормально», наверное, он хочет знать больше, чем «нормально», но что поделать, если все так и есть? Если Куроо не плохо и не хорошо. Нормально. — Ты невыносим, Куро. — Но ты же ещё тут? — голос дрожал. Это все ветер, да? Это все привычки и недомолвки? — Почему ты такой? — Если не плохой, то все в порядке? — Это слишком. «Слишком плохо? Слишком хорошо? Просто слишком?» Кенма снова чихнул. Может, уже заболевал. И не понятно — физически или морально. С ума сходил в этой промозглой квартире. — Все же принесу плед. Пледом оказалось старое покрывало, которое стелют на пляже. Когда-то и они его стелили. Наверное когда ездили на Окинаву. Когда это было? Куроо протянул покрывало над столом, не отрывая взгляда, сел обратно на самый край. Появился запах гари. Это его сердце. — Куро! Или не сердце. Он выронил покрывало, свеча покатилась по столу. Куроо одной рукой схватил подсвечник, другой попытался схватить горящий плед. Счастливая рука столкнулась с чём-то, обжигающе холодным. Кенма выхватил покрывало, прыгнул по нему несколько раз, опустил голову. — Прости! Прости, пожалуйста, Кенма, я не подумал, прости… — Хватит. — Нет, я… — Куро. Теперь они стояли в полной темноте, но Куроо готов был поклясться, что Кенма закатил глаза и сжал рукава толстовки. Его толстовки. Он сделал шаг вперёд, чтобы опереться на стол, но встретился руками с небольшим и ещё мокрым телом. Кенма неожиданно шагнул навстречу и обвил руки вокруг его торса. — Кенма, я… — Помолчи. – Козуме вдохнул запах гари, неизвестно — от покрывала или сердца Куроо — и несколько раз кашлянул. Продолжил он уже мягче, да и тело его наконец расслабилось, впервые с момента его входа в квартиру. Может, впервые с выпускного или с той новогодней пьянки в прямом эфире. На камере Кенма почти всегда выглядел напряженным. — Ты можешь вот так постоять и помолчать? — Конечно. Кенма довольно хмыкнул и, кажется, улыбнулся. Улыбнулся, черт возьми. Куроо был даже рад отсутствию света — так, Кенма не увидит выступившей краски у него на лице. Тецуро аккуратно положил руку на спину Кенмы. Такую знакомую спину. Вторая рука случайно оказалась у Кенмы в волосах, и Куроо на пробу легонько провёл по ним пальцами — Кенма прижался ближе. Будто бы было, куда ближе. Хотя их разорванные швы идеально подходили друг другу, та пропасть, образовавшаяся между ними напоминала тихим плачем по ночам и болезненными мигренями по утрам. Куроо прошёлся по волосам ещё раз, прочесал их пальцами, помассировал голову. — Хочу наняться к тебе массажной расческой, есть вакансия? — У тебя так бьется сердце. Запрещённый приём. Это было касание сетки, заступ на сторону противника, подача в пределах лицевой линии. Так нельзя было. Куроо простил ему все. — Я много врал тебе. — Я знаю. — И ты ничего мне не говорил? — Ты не говорил мне, что у тебя бывают приступы тахикардии. — Ты не так часто меня обнимал. — А зря. Сколько это ещё будет продолжаться? Было приятно, было больно. Хотелось большего, хотелось меньшего. «Все плохо закончится» — твердило сознание. «Ничего ещё и не начиналось» — утверждало сердце. — Я скучал. — Ты всегда по мне скучал. — А ты? Кенма зарылся лицом в его грудь, снова вдохнул, вздохнул, задохнулся. Он был для Куроо злым роком, был богом, дарующим блага и несущим смерть, был лёгким ветерком жаркими летними ночами и ураганом, бурей, сносившей голову с плеч. Кенма был упоенным счастьем, желанием и непреодолимым отчаянием. — А я признался тебе ещё в старшей школе, так и не дождался ответа. Хотя мне ничего не надо. «Мне ничего не надо», правдивое, — причина смерти в некрологе. «Мне ничего не надо», ложное, — всегда «мне нужна вся твоя любовь». Последние минуты стояла полная тишина, хотя Куроо и понимал, что звуки пропали только из его головы. Все звуки, кроме тихого и бьющего голоса, кроме недовольного сопения и чихания. Теперь шум за окном вернулся, Куроо повернул голову в его сторону и заметил поднимающийся вверх дым. — Пожар. Это был пожар в его голове. — Да все равно как-то. Помнится, ты предлагал водки. — А ты разве хочешь уйти от моих объятий? — Я хочу затащить тебя в постель обниматься. Тут снова стало холодно.