Твои нежные руки.

      Глаза жадно цепляются за белый экран, обжигающий взгляд пёстрыми пикселями. Мужские очертания, чья ухмылка на всё лицо уж очень сильно впивалась в память, кривыми линиями укладывались на выпуклый дисплей телевизора, прожигая взором неразличимых волн, лишь отдалённо напоминающих подобие век или глазниц, пойманную жертву насквозь. Совершенно невинную, ничего не подозревающую добычу, что несколько минут назад сладко дремала в мягкой и желанной постели, рассматривая мрачные и красочные сны.       Он молчит, широко распахнув зеницы от дикого испуга, ползущего по спине липкими мурашащими руками. Плечи мелко содрогаются от леденящего душу холода, что стоит в доме всё время с самого момента пробуждения Торреса. Ком в кадыке не даёт нормально сглотнуть или даже коснуться гландами хоть капли воздуха, ладони нервно дрожат, словно листики осины на одиноком ветру, он уже не может уравновешено контролировать их, отчаянный ужас в его глазах оказался сильнее и властнее. Настолько, что он неосознанно хватается за острое лезвие кухонного ножа, лежащего на столе, судорожно сжимая его рукоять в нежной трепещущей ладони. — Что ты, чёрт возьми, такое… — шепчет тихий голос, кое-как стараясь не хрипеть от чувства чего-то гадкого и мерзкого в горле, что не давало вдохнуть во все легкие. Он еле сглатывает, изо всех сил пытаясь подавить пищащий звон в ушах от радиоволн проклятого телевизора, чей писк белого шума силой давил на перепонки, будто вот-вот собираясь вовсе выбить их. В глазах начинает постепенно мутнеть, полупрозрачная серая пелена закрывает зрак почти полностью, лишая Цезаря возможности даже сообразить или хоть как-то ревизовать собственные деяния, однако он окончательно теряет контроль над собственными нежными руками, что тут же хватаются за нож сильнее, резко взмахивая им.

Матушка будет недовольна.

***

      Тишина врезается в слух на всей скорости, медленно проникая невидимыми змейками в самые потаённые извилины мозга, голодными клыками разъедая разум. Это заглушье настолько громкое, что его эхо громозвучными истеричными криками отражается от тёмных стен, покрытых бежевыми обоями, что в ночной темноте казались вовсе пасмурными. Молчание длится ещё долгое время, давая Хитклифу возможность услышать собственное встревоженное, нервное дыхание и бешеное сердцебиение. Наверное, опять паранойя ни с того, ни с сего? Пожалуй. Это всего лишь дом его любимого человека, тут нет ничего опасного, по крайней мере, так хотел думать сам Марк, дабы успокоить самого себя.       Оглядев фотографии на стенах коридора, Хитклифф остановился возле угла, за которым уже располагалась дверь в комнату Торреса, подняв взор на одну из небольших бурых рамок; совместная фотография Цезаря и Марка с их выпускного. На лице неосознанно возникает лёгкая, открытая и до простоты очаровательная улыбка, стоит ему заметить то неподдельное счастье в их искрящихся глазах и дурашливые жесты в роде «зайчиков» за их макушками. Было же замечательное время. Жаль, что в последнее время им не даётся так часто проводить досуг вместе, Марку остаётся только вспоминать в одиночестве перед сном о любимых, таких любимых и нежных руках, что нередко сжимали его спину, трепетно прижимаясь лбом к груди Хитклиффа. Марк помнит каждое их объятие, каждую чистосердечную улыбку, кинутую даже мимолётно, неловкую или виноватую, помнит, как держал его за руку. У Торреса нежные и мягкие ладони, хоть и холодные на ощупь. Марк любит эти руки, что часто трепали его пухлые румяные щёки. Жаль, что сейчас он не может прикоснуться к ним вновь. Цезарю сейчас наверняка тяжело.       Он помнит их первое знакомство, их времяпрепровождение в школе, на улице, в гостях друг у друга. Хитклифф всегда испытывал максимально тёплые и комфортные чувства к старшему, но не всегда думал о том, может ли это быть взаимным. Оставалось только догадываться, исходя из действий Торреса, повезло, что Марк знал его язык тела практически наизусть. Они всегда знали друг друга лучше, чем себя. Всегда знали, как помочь друг другу, как поддержать и какие слова нужно подобрать в определенный из моментов. Он до сих пор держит у себя в голове ощущение этих нежных рук на своей шее. Помнит, как невесомо целовал его тонкие губы. Фотография с выпускного напоминает не только о такой редкой радости, сияющей в глубоких глазах такого бездушного и хладнокровного Торреса, но и кое о чём ещё. Кое о чём запоминающемся. Таком тёплом, трепетном, словно в тот момент в животе зародился рой порхающих бабочек. О той грусти в уборной школы, пока за стеной орала музыка, о тех сигаретах и слезах на румяных щеках Хитклиффа, о тех длинных пальцах, что стирали с них тёплую влагу. О Цезаре, что нашёл его, такого беззащитного, такого нуждающегося в чьей-то помощи, тихо рыдающего, слегка нетрезвого, но такого слабого и искреннего, каким он боялся показаться любимому Торресу, в нужный миг. Марк помнит ту обеспокоенность и тревожную заботу в этих кромешных, словно сажа или чёрный ворон в ночи, глазах. Помнит, как тот прижимал его к своей груди, крепко-крепко, будто пряча несчастного мальчишку от всего кошмара этого жестокого света, он помнит, как ритмично бились их сердца в тот момент. Он так не хотел оказаться слабаком перед Торресом тогда, но слёзы лились самостоятельно, а рука нервно сжимала сигарету в пальцах, Цезарь тогда долго ругал его. Он помнит дорогой парфюм на шее старшего, такой нежный, как его ладони, бережно оглаживающие каштановые, несколько растрёпанные волосы. Он тогда долго утыкался в шею Торреса, никак не желая отлипать от него. Но окончательно ту ночь скрасили любимые обкусанные губы. Нечто подобное Марк ощущал и после этого, но то уже было единично, а жаль. Приятно, что Цезарь хранит это фото на таком видном месте. Интересно, а он сам как часто вспоминает о том дне?       Затишье срывает смешок из темноты.       Хитклифф покосился себе за спину, оторвавшись от изображения и уперевшись взглядом в темнеющую пелену мрачных коридоров. Он отчётливо слышал хихиканье только что, ему же не могло показаться? Где-то там, во тьме проходов. Гадкий и ехидный регот, принадлежащий кому-то столь… Знакомому. — Эй? — медленно делает шаг назад юноша, напряженно слегка нахмуривая брови и отходя от стены. Если это какой-то розыгрыш, то он очень-преочень несмешной. Паранойя, что преследовала его все эти года с самого детства, вновь начинает нервно теребить несчастную психику Марка. Ноги обволакивает тяжёлый груз. Подобное чувство он уже испытывал однажды, когда-то в детстве, когда его паранойя только-только зарождалась. Хитклифф, если честно, до сих пор не очень понимает, как он умудрился так непринуждённо приехать и зайти в этот проклятый дом, что ранее заставлял мальчишку дрожать и тихо всхлипывать, когда его детские глазёна не сводили ужасающего взора с мужского лица из темноты.       Звуки затихают после его оклика собственной галлюцинации, может, ему действительно показалось? Может, действительно паранойя? Может быть. Но почему так тревожно стало на душе? Что-то не так, Марк не глупый, он прекрасно понимает, что Цезарь не стал бы устраивать эти шутки, приплетая к этому страхи Хитклиффа и родную больную мать. Это уже был бы не Цезарь.       Кто-то пробегает за спиной. Марк резко оборачивается, судорожно бегая карими глазами по интерьеру, выискивая во тьме источник шума. Нет, он здесь не один. Но здесь нет и Цезаря. Так говорит его внутренний рассудок, еле-еле держащийся из последних сил, чтобы не выбиться из колеи и не сойти с ума. Последняя здоровая нервная клетка, кричащая о том, что здесь опасно, что нужно бежать. Что здесь кто-то посторонний, что Цезаря уже нет.

***

      Невозможно прилечь отдохнуть. Страх окутывает тело, молчание стен сжимает черепушку, раздавливает её в мелкие белоснежные щепки. Виски безрассудно пульсируют, отбивая некий барабанный ритм, всё трещит от этой гадкой тишины, которую… Увы, которую изредка разбавлял любимый голос за запертой дверью. Такой манящий, такой сладкий и желанный, с ноткой ехидности игривый голос, Марк очень любил, когда этот голос с восхищением рассказывал о каком-то важном, или наоборот глупом, событии. Хитклифф радовался вместе с ним, этот голосок словно гипнотизировал его, заставлял улыбаться…

«Почему же сейчас ты не улыбаешься?»

      Плечи юноши снова вздрагивают от резкой подачи голоса по ту сторону. Смеётся… Ему смешно? Наверное, Марк сейчас выглядит очень потешно со стороны. Так запуганно, как маленький зайчонок, попавший в ловушку грозного хищника. Беспомощный, совершенно беспомощный и бедный, несчастный. Как отвратительно от себя. Как отвратительно от того, что лапами этого хищника оказались любимые нежные ладони.       — Ну же, — вновь хихикает «Цезарь» за бурой дверью, но более шумов не издаёт, будто не собираясь выдавать своё присутствие. — Я знаю, что ты та-ам… — напевает последний слог насмешливый голос, что иногда жутко заикался, словно заевшая старая пластинка.       Но Марк молчит, пристально пялясь в сторону выхода и тут же прячась под чужое одеяло с головой. Постель пропахла приторным благоухающим ароматом чужого одеколона с примесью каких-то мягких женских духов, наверняка его матери. Хитклифф сохранил в своём разуме этот запах с шеи Торреса, хоть и отчаянно пытался забыть его, чтобы вновь потерять от него голову, словно в первый раз. Так хочется забыть его снова. Скинуть тяжкое одеяло, не дающее вдохнуть воздуха полной силой, ощутить свежий безвкусный воздух, а затем ринуться в объятия и задохнуться опять. Так хочется почувствовать его…       Марк жмурится, дрожит от накатившей истерики, крепко хватается за волосы, тихо скрипит зубами. Он прячется в одеяло глубже, стараясь не слушать гул нескольких голосов, что резко начал слышаться за дверью. Смех по ту сторону только усугубляет ситуацию. Он чувствует. Чувствует, как уже сошёл с ума. Чувствует, как это мерзкое и коварное хихиканье приближается, будто этот кто-то стоит у самой кровати и уже вот-вот намеревается стащить одеяло. Мысли уже не заполняет спасение, перед глазами появляется серая пелена, туманящая разум, он уже не может сообразить, что вообще происходит.       Не выдерживая, он кричит. Настолько громко, настолько истошно и отчаянно, что у самого уши закладывает. Кричит долго, в надежде, что хоть кто-то его услышит. Руки нервно тянут волосы, собираясь вырвать их с корнями. Крики плавно перекрывают шумные разговоры, но тот голос за дверью молчит. Его никто не услышит. Никто не поможет. А от осознания этого, оголтелый крик ужаса, злобы и неистовой боли становится только сильнее. Но каким бы продолжительным он не был, вскоре голос начинает хрипеть, и Хитклифф постепенно замолкает, оставляя волю альтернативу.

***

      В доме виснет гробовая тишь. Зрак опустошённых очей пристально прожигает тёмный потолок затуманенным пеленой взглядом. Марк молчит, оглядывая узоры на обоях и расплывчатые волны. А может, это в глазах плывёт? Возможно. Он не ел уже долго, сколько времени вообще прошло? Час? Полдня? День? Часы стоят, наверное, специально. Наверное, он намеренно их остановил, не давая тому узнать время. Умышленно, дабы свести беднягу с ума, потеряв счёт времени. В голову не лезет ничего, разум абсолютно пуст. Только ощущение чужого взгляда на себе и чьего-то прикосновения до рук Хитклиффа. Он уже не обращает внимания на это. Он знает, кому принадлежит этот взгляд и эти руки. Он знает, что их хозяина уже нет в живых.       Торрес… Наверняка он помирал в таких же мучениях. Но может, его настигла быстрая и не такая мучительная смерть? Хитклифф хотел бы верить в это, искренне надеяться, что его лучик солнышка не переживал то, что сейчас переживает Марк. Он совсем не злится на Цезаря, он не виноват. Он просто такая же жертва. Хитклифф винит себя. Он ведь знал, что что-то случится, но нет же, нужно было скинуть это всё на глупую паранойю. Знал ведь, что что-то не так. Что что-то сердце его тревожит.

***

— Марк… — тихо зовёт Торрес, глаза неуверенно отводит, стараясь не смотреть на Хитклиффа, что явно был удивлён необычным поведением Цезаря, которому была очень не свойственна эта неловкость и тихий тон голоса, словно их кто-то подслушивает. — Ты тоже думаешь об этом? — он глядит в сторону проезжей части, сжимая в руках свой рюкзак, но более ничего не делает, лишь брови жалобно нахмуривая. — Что именно ты имеешь ввиду? — Марк хмурится в наигранном недоумении. Конечно, он догадывается, что тот имеет ввиду, но нужно удостовериться в собственных догадках. — Ты знаешь, о чём я, — несколько резковато поднимает непринуждённо взгляд старший, упираясь чёрными глазками в хмурую физиономию перед собой. — Ощущение тревожное. Как будто что-то нехорошее произойдёт. Ты не думал о таком? — Ах, это… — Хитклифф нервно сглатывает, опуская зрак себе в ноги, словно провинившийся котёнок. — Ну да? Почему ты вдруг заговорил об этом? — Мама кашляет, ей нездоровится уже несколько дней. Но мне некомфортно оставаться с ней долго, думаю, ты понимаешь, почему.       Марк молчит некоторое время, почёсывая затылок, а затем бесшумно, аккуратно вздыхает, делая шаг навстречу Торресу. — Я… Эм… Я не думаю, что нам стоит много думать об этом. Возможно, надо просто отвлечься? Твоей маме нужна забота сейчас, — душу жадно гложит тоска. Нельзя его пускать одного в этот чёртов дом. А может, это лишь очередные параноидальные опасения? Да, пожалуй.       Цезарь молчит, рассматривая растерянный взгляд младшего, но когда тот собирается подойти ещё ближе с намерениями сделать что-то, Торрес неожиданно для Марка отстраняется, а затем и вовсе поворачивается спиной, закидывая рюкзак на одно плечо. — Пожалуй. Тогда я пойду. Будь аккуратен, — как-то хладнокровно отвечает юноша, даже не смотря в сторону остолбеневшего Хитклиффа, что озадаченно и встревоженно глядел ему в спину. Это совсем не похоже на Цезаря. Он обиделся? Марк сказал что-то не то? Наверное, ему стоит лучше прислушаться к словам Торреса, а не вновь кидать это всё на паранойю. Не может же быть такого, чтобы две персоны одновременно почувствовали одно и то же? Или может… Снова сомнения. — Подожди! — Хитклифф хватает его за рукав чёрного пиджака, тот послушно останавливается, но оборачивается лишь спустя пару секунд, не сразу. Вопросительно изгибая бровь, Цезарь вновь поглядывает на личико младшего, что тут же потерялся опять, столкнувшись взглядом с этими глубокими, как кромешная смоль, глазами. — Это… Ну, в смысле… Чёрт, соберись, — Марк недовольно хмурится, отстраняясь и тут же начиная бить себя по щекам.       Торрес молчит, наблюдая за действиями того, но уже спустя мгновение на его лице расцветает сдержанная улыбка, и он прикрывает губы кулачком, тихо посмеявшись с нелепости Хитклиффа. — Ты забавный, — юноша потрепал Марка по волосам. — Не переживай ты так. Раз считаешь, что пройдёт — значит так, — он тяжко вздохнул, опустив веки, но после снова отвернулся, мимолётно помахав ладонью вслед. — До завтра тогда. Я позвоню.       Марк проследил взглядом за удаляющейся в такси макушкой, но слова не уронил, чувствуя это давление и легкую напрягу от сложившейся ситуации. Наверное, всё-таки, не стоит отпускать его, раз сердце так бешено стучит. Плохое решение, Марк. Очень плохое. — Стой, — Хитклифф сорвался с места к машине, но она тут же тронулась, быстрым темпом скрывшись в толпе остальных автомобилей. — Постой… — парень медленно остановился, глядя вслед красным фарам. Тишина и гул транспорта врезается в уши, не давая сообразить, насколько ужасную ошибку он сейчас совершил.

***

      И только сейчас он это осознаёт. Только сейчас приходит понимание того, что у него был шанс исправить всё, лишь не пустив Цезаря в дом его матери. Но он попросту побоялся. Засомневался. Марк настолько привык к тому, что его паранойя всю жизнь играет с ним злую шутку, как сейчас, а потому не предпринял ничего вовремя. Потому он сейчас и здесь. Одинокий и брошенный.       Юноша положил руку на свои глаза, прикрывая их предплечьем, что тут же повлажнело от выступивших слёз. Он держится. Держится до последнего, прислушиваясь к вновь зашумевшим голосам за дверью. Похрипевший от ранних криков голос вновь срывается, но в этот раз на тихий плач, отдалённо лишь напоминающий скулёж. Жуткая боль рвёт сердце на части, всё в этом доме, в этой комнате, в этом мире напоминает о нём. О его бездонных глазах, что в темноте всегда казались Марку ещё более выразительными, о его широкой, такой любимой, улыбке, что в самые кромешные и холодные времена освещала и грела лучше горячего солнца. О его хрипловатом и тихом голосочке; Хитклифф особенно запомнил, как одной ночью он особенно чувственно шептал ему ласково на ухо, пока чёрная макушка мягко прижималась к его плечу, нежными руками оглаживая тыльную сторону ладони Марка.

Руки…

      Юноша приоткрыл покрасневшие от горячих слёз глаза, устремляя взор на своё мокрое предплечье, а после двигаясь взглядом к ладони. Его руки… Марк ни с чем не сравнит это, ни на что не променяет прекрасное ощущение мягких подушечек родных длинных пальцев в своей руке. Он больше не сможет ощутить их поглаживания по своим волосам, у него забрали эти ручки. Он больше не сможет почувствовать их тёплый холод, рассмотреть бледную кожу и каждую венку на запястьях. Ему попросту больше не дадут даже мельком посмотреть на эти восхитительные ручонки, что теперь принадлежат кому-то другому.       Хитклифф замолкает, пуская с влажных ресниц тёплые капли, молчит, слушая шёпот по ту сторону двери. Уже не так страшно. Он смирился. Смирился со своей тревогой. А потому зрак утыкается в горячее оружие, лежащее на столе. Спокойно. Душу более ничего не тревожит. Но он не станет падать просто так. Он не позволит забрать его любимые ладони.       Затишье срывает смешок из темноты.