холод
кожа ганью очень нежная и мягкая, по ощущениям она будто бы тает прямо в руках. она гладкая и чистая, как изысканный шёлк, сплетённый лучшими мастерами ли юэ. каждое прикосновение к ней ощущается как что-то сакральное — слишком трепетное. слишком сокровенное.
запах ганью едва уловим и не менее утончен. он слегка сладок, свеж и легок — отдает цветами, в частности, глазурной лилией, кокосовой стружкой и небом — идеально подходит своей изящной владелице. почувствовать этот аромат такая же удача, как и коснуться её. словно невзначай.
близость для ганью — не более хрупкой мечты, о которой она думает уже долгие сотни лет, но дальше мыслей дойти этому не суждено. ледяное око самого архонта заставляет её хрустальное тело дрожать в ознобе, который может унять лишь тепло другого тела. тепло, недопустимое для неё.
тактильность — самое сокровенное, что имеет ганью. на всем белом свете нет существа, которое могло бы касаться, касаться и касаться её роскошной кожи, вдыхать её аромат и заставлять отступить вечный холод её души…
или всё-таки есть?
счастье владеть полным правом касаться этого чудесного тела по иронии судьбы (или нет?) достаётся черным от порчи рукам. костлявым и проклятым, погубившим тысячи жизней, недостойным даже вспоминать о них.
но ганью вспоминает слишком часто. думает постоянно, краснея от собственных мыслей и прикрывая лицо от самой себя. такая чистая, непорочная и невинная, но все ещё имеющая право любить и желать, что яро отрицает, заливаясь пунцом полностью от одной лишь мысли…
мысли о том, как при следующей встрече эти руки не ограничиваются одними лишь объятиями, одними короткими робкими касаниями, будто в бреду, что вообще дали прикоснуться до чего-то столь прекрасного и непостижимого.
вот только обладатель этих рук — сяо — каждый раз излишне холоден, будто просто выполняет надоевшую просьбу. будто просто не может отказать, чтобы только замалить все совершенные грехи, которые не в силах сам себе простить. хотя преисполнен одной лишь мыслью…
мыслью о том, что сама ганью сможет сказать что-то более откровенное, кроме вечно повторяющейся фразы, с которой все началось когда-то:
— согрей меня.
