Чёрная пурга

Есть ли понятие, когда ты существуешь потому, что кто - то ждёт тебя дома, и горячий ужин клубами пара поднимается вверх, дожидаясь своего хозяина? Я никогда не знал, что заслужить любовь вовсе не обязательно, я похоронил свою вместе с заботой своей матери в сырую землю, которую едва ли можно было назвать могилой. В свою юность я мечтал стать монстром. Ужасным, громким и пугающим зверем. Я хотел иметь возможность причинить боль всем людям, которые причинили боль мне, но теперь от них ничего не осталось, лишь рыхлый пепел под ногами, и осевшие в сознании крики. Последний человек, которого я ненавидел — так же погиб от моей руки, и я больше не видел смысла оставаться. Ведь я не главный герой и не второстепенный. Я персонаж, который в двух абзацах от превращения героя в злодея. Я и был тем самым злодеем, или ребёнком, вскормленным ядом? Обжигающий дождь мне хлестал по щекам, и солнце угасшее железной звезде говорило, что в белое тело листа я вбиваю сотню ржавых гвоздей. Я смотрю на прогнившие доски обугленного, бамбукового дома, и по полу раздаётся скрип моих сапогов. Вместе с листьями шальной ветер унесёт на восток и на север, на запад и на юг всё то, что я говорю. Хотел бы я оставить себя в покое. Хотел бы я, наконец, почувствовать, что достаточно себя наказал. Хватит ли всех принятых мною дождей, чтобы смыть злодеяния, что стали частью моих костей, и вымыть грязь из моей крови? Моё тело стало сильным и выносливым, однако, добравшийся озноб, как сорвавшийся с горы оползень, уже невозможно было остановить. Я лежал под толстым одеялом и чувствовал сковывающий холод, и как сильно мне хотелось броситься в бурлящий кипяток. По правилам этикета, вилка лежит слева от тарелки, а нож плотно лежит в ладони, являясь продолжением моей руки, и пел в ожидании крови. Но когда я увидел твою улыбку, твой нежный свет — что - то во мне проснулось от долгого сна. Сад колющего и вьющегося плюща сбросил свои шипы, обнажив хрупкий, вечно прятавшийся бутон пиона, что боялся цвести. Я бы разрешил тебе перемыть мои кости, столочь их в пыль, а потом всё выпить с вином и солью. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат острым мечом, отчаяние полное злобы, ненависти и мести. И лишь от твоего внимания это отчаяние полностью осыпалось, как старая краска с моего гнилого сердца.

***

Зима вплетёт мне корону из увядших листьев, а я изолью душу свою на нетронутый снег, когда солнечные лучи пощадят остатки золота на деревьях. Я укладываю свое сердце в постель, напевая ту же колыбельную, что ты мне тогда пел, и словно тихо скорблю, дрожа от вернувшегося холода. Я так сильно скорблю о том, чему никогда не дам названия ( чувства ). Небо спрячет снежинки у меня за ухом, однако, лишь поприветствует мою ломкую фигуру как незнакомца. Я позволю ветру щипать мои кости до восхитительной боли, пока нахожу свой покой среди тишины. Разве жизнь, обнажённая догола, не просто движение? Я ребёнок, что вкусил чрево боли, обжигаясь об огонь, или одинокая пурга, что тянет свои когти из мрака ночи? Я никогда не смогу вновь коснуться до твоей руки.