. . .
27 мая 2022 г., 08:06
— Я хочу, чтобы именно ты был тем, кто убьёт меня. — На сей раз Ванитас говорит откровенно, болезненно-прямо, уже не обходясь лишь намёками и попытками обратиться к нему сквозь третьи лица, как делал прежде. Ной видит отчаянную искренность во взоре синих глаз — Ванитас действительно, видимо, не знает иного выхода, не видит иного пути, в последней своей надежде обращаясь именно к нему. Голос его звучит слишком просто, слишком небрежно для того: даже сейчас, пытаясь открыться, Ванитас старается спрятать глубоко-глубоко свои эмоции, и лишь едва уловимый страх во взгляде его выдаёт то, что он на самом деле чувствует.
А Ной и не знает, что ему сказать в ответ. Одна лишь мысль об этом ужасает его. Заставляет вместе с тем помнить о том, сколь хрупка человеческая жизнь, сколь недолговечен срок её. О том, что Ванитас так или иначе рано или поздно покинет его… Ною никогда не хотелось бы быть тем, кто лишит его жизни. Ной никогда не осмелился бы сделать этого — хотя и понимал уже давно, что именно к нему будет обращена эта просьба однажды. Был уверен, что откажется твёрдо, непреклонно, без лишних раздумий и сомнений, — теперь же колеблется, осознавая вдруг, что для Ванитаса это станет спасением; что самолюбиво и жестоко с его стороны было бы лишать того этой уверенности — уверенности в том, что хоть кто-то до последнего его вздоха будет верен ему.
Этот разговор — неуместно-серьёзный для той обыденности, в которой они, кажется, заперты прямо сейчас, когда безмятежный летний день сияет над ними ярким голубым небом и солнечными лучами, что искристыми бликами отражаются в сапфировых глазах Ванитаса. Ною хочется гнать эти мысли прочь, а потому он лишь молчит, будто игнорирует, — если бы только мог он и вправду оставаться безразличным! Однако сердце его стучит часто-часто, а дыхание перехватывает от осознания, что ему не удержать Ванитаса рядом навек, как бы ни пытался. Что единственный способ доказать своё чувство к нему — исполнить самое сокровенное и вместе с тем самое разрушительное его желание.
— Ты ведь сделаешь это, когда придёт время, правда? — Ванитас настаивает на своём, уточняя, не оставляя пространства и времени для колебаний. Или да, или нет. Или обещание, что уничтожит его, или отказ, что разрушит навсегда связь, соединившую их, — и, что ещё хуже, разрушит последнее, на что Ванитас мог бы надеяться.
У Ноя нет ответа — не сейчас, не прямо так сразу, по крайней мере. Ной долго уже рассуждал об этом — всё откладывал решение так далеко, как только мог, хотя и подозревал, что не может это продолжаться вечно, что однажды ему придётся всё-таки взять за это ответственность. И этот миг настал — он лишь опускает взгляд, старательно избегая пронзительной синевы напротив и судорожно силясь подобрать слова. Слова, которых нет и быть не может, ведь не существует того, третьего, варианта, что им обоим по душе пришёлся бы.
И Ванитас понимает, — конечно же, чёрт возьми, он понимает всё, что у Ноя на душе творится. Бессмысленно было бы пытаться скрыть от него свою нерешительность — он слишком проницателен, чтобы не уловить её. Ной надеется лишь, что молчанием не вызовет у него того разочарования, которое вызвал бы отказом. Вверяет это решение ему самому — будто бы возвращает ему его же вопрос, на который не осмеливается ответить.
Ванитас не держит на него за это зла — Ной осознаёт, стоит лишь вновь несмело же поднять на того взгляд. Усмехается так, как только он способен, вновь буквально вынуждая встретиться взглядами.
— Если хочешь, — предлагает почти безумно, почти несерьёзно, — я могу убить тебя в то же мгновение, как ты сделаешь это со мной. Разумеется, если сам ты пожелаешь того.
Ной хочет — о, он бы не мог представить участи лучше. Освободиться за мгновенье от вины, что была бы тяжелее любого проклятия, — разве не так хотел бы он закончить всю эту историю? Пожалуй, невозможно было бы рассудить разумнее. От такого предложения, от такой сделки с самим собою не может отказаться он.
— Хочу, — произносит прежде, чем даже обдумать это успеет как следует. — И… Обещаю, когда будет нужно, я в самом деле убью тебя.
Выполняет — на словах, естественно, пока что, — свою часть их грядущей сделки, ожидая теперь ответного обещания.
— Обещаю, — ожидаемо отзывается Ванитас, — что убью тебя в тот же миг, если ты не пожелаешь иного в тот самый момент.
Своё обещание скрепляет, взяв вдруг руку Ноя в свою, сплетаясь с ним пальцами, — так неожиданно, так непривычно. Лишь солнце, небо да пустынный этим ранним утром город становятся свидетелями их договора, нарушить который Ной ни за что уже не посмеет.
***
Момент истины наступает быстрее, чем следовало бы, — Ной не успевает за это время ни дать какого-то единого определения своим чувствам к Ванитасу, о которых так часто с того утра размышляет, ни представить себе толком, что будет чувствовать в то мгновение, когда придёт время исполнить-таки обещание. — Пора, — заявляет Ванитас однажды, когда неоново-синие линии расползаются дальше по телу его после очередного использования Книги. Ной стоит напротив, сжимая в руках кинжал, но не решаясь приблизиться. — Пожалуйста, Ной. Ты обещал мне. — Ванитас повторяет это дрожащим голосом, не давая ему ни единого шанса на отступление. И Ной отбрасывает все мысли, все сожаления, приближаясь к нему, занося над его телом клинок, готовясь ударить так резко, так точно и так беспощадно, как только способен он. — Ты тоже обещал, — напоминает, впрочем, прежде, заглушая, подавляя в который раз бурю эмоций, почти вырывающихся наружу, почти заставляющих отойти на шаг назад, отдёрнуть руку, отказаться от всего этого. «Я люблю тебя», — проносится в его мыслях сверканием молнии то самое наконец-то нашедшееся его чувствам определение. «Прости меня», — досверкивает, уже куда более блёкло, следом, лишь каким-то чудом оставаясь сдержанным, невысказанным. И Ванитас тоже готовится исполнить свою часть своеобразной сделки их. Жизнь за жизнь, смерть за смерть. Не это ли представляет собой любовь? Всё взаимно, всё поровну. И Ной замахивается, больше не сомневаясь ни на секунду, — кинжал входит под кожу Ванитаса, заставляя того вскрикнуть коротко. Ною почти кажется, что и его пронзает в ответ, — но лишь отголоском вскрика этого оказывается та эфемерная мгновенная боль, что едва ли им не ощущается. Ванитас падает резко в его объятия, разжимая пальцы, что прежде держали клинок, — не обессиленно, Ной замечает, а вполне намеренно. — Ванитас! — восклицает Ной возмущённо, поддерживая того, не давая упасть. — Мы же договорились!.. — Неужели ты правда думал… что я позволю тебе умереть? — Всё та же до боли знакомая усмешка в этом последнем обмане застывает на губах его, в то время как медленно закрываются пронзительно-синие сапфиры глаз. — Ты и вправду… чертовски наивный вампир, Ной Архивист.
