последняя надежда

      Они шли, торопясь, почти бегом. Их были сотни, две, а может, три. Шли уже несколько дней. Высокие их сапоги покрылись пылью, грязью, даже не разобрать чудной вязи — орнамент потускнел, поблёк. И тень усталости легла на юность щек.       В руках у каждого — росток. Тщедушный, тонкий стебелек. Но ценный, ценнее... жизни? Может быть, наверно.       Хотелось пить. Горели губы, от жажды. Рассохлись от боли. Но каждый живительный глоток воды из фляги Вечноюные отдавали своим драгоценным зеленым братьям. Нужно было донести их живыми. ...враги остались далеко позади. Как будто стало безопаснее идти, но и дорога стала злее. Полоса людских лесов тоже осталась за спиной. Они вступили на Пески. Черная пыль била по глазам. Сухой горячий ветер рвал и без того изорванные губы. И на обочине дорог выросли первые погребальные холмики. Оставшиеся на ногах бережно принимали осиротевшие росточки — и воду для них, последние жалкие капли.       Как же долго идти!.. Злые Пески отняли много жизней. Но что ранило юных еще больше — зной погубил несколько десятков драгоценных растений.       Надежда таяла.       Но нужно было идти.       Еще несколько десятков юных остались лежать среди серой пыли непогребенными. Не хватило сил.

***

— Дождь... — вдруг однажды утром произнес один из них. — Он сходит с ума? — перешептывались остальные? — Дождь в Песках? Это невозможно.       Возможно.       Черные дюны вмиг стали еще темнее, над ними нависли тяжелые тучи. Их в первые минуты можно было принять за песчаную бурю, но скоро с неба посыпались крупные капли. Все чаще и чаще, и вот над мертвой пустыней, стремительно превращающейся в гигантскую грязевую ванну раздался смех. Вода...       Дождь пронесся быстро, закончившись еще быстрее, чем начался. Идти стало еще тяжелее, изорванные сапоги увязали в грязи. Но появился шанс, что оставшиеся в живых успеют донести крошечные ростки, умытые, заблестевшие. На грязных, изможденных лицах Вечноюных даже появились улыбки. Зеленые листья! Какое это чудо!       И вот Пески наконец закончились.       Вечноюные вступили на границу Мертволесья. Лица пришлось укутать платками: здешние болота источали яд. Нестройный ряд путников то и дело разрывался теми, кто падал на колени, задыхаясь от кашля. Под ногами хрустели сухие черные сучья. Изредка кто-то, шагнув на неверную кочку, бесшумно исчезал в жадной топи. Вместе со своей ношей.       Последняя сотня Вечноюных редела. Умирали и росточки: яд сжигал их. Кто-то тихо утешал себя: зато оставшимся хватит воды... Но утешение это слабое.       Наконец настал день, когда измученные путники увидели вдалеке Лес.       Сил радоваться не было. Они просто шли, шли к цели.       Их осталось всего три десятка. Но каждый нес мешочек родной земли — земли, которой больше нет — и тянущийся к небу крошечный саженец Золотого Древа.       И вступив под сень Леса, они вручили здешней земле свою драгоценную ношу.       Земля приняла сирот. Росточки выжили...       А что стало с Вечноюными, никто не знает.