Когда все совсем плохо

      Что все уже совсем плохо она поняла тогда, когда из-под двери клубами, тяжёлыми и неоднородными, словно помои из мусоровозки, повалился дым, густой настолько, что, вступи в него — увязнешь, как в зыбучем песке. Тогда Пери взглотнула, закрыла ноутбук с хардкорной порнухой, и, дрожащей рукой, потянулась к телефону. Все это время она старалась не сводить глаза с двери, дым из который уже и дымом назвать было сложно: скорее извергающим ядовитые пары илом, с болота, отравленного токсинами стоящей где-то рядом фабрики. Этот ил бурлил и дрожал, словно был живым, и его движения словно бы имели цель и смысл. А цель была проста — поглотить Пери, забрать её всю и утащить в себя (ибо ил был явно глубже, чем на вид: там, под клубами, эта грязь тянулась на многие километры, и когда Перри увязнет (а она была уверена, что именно "когда", а не "если"), погружение растянется на вечность, и вечность будет болезненнее с каждой секундой, чтобы она и не пыталась к ней привыкнуть), а там уже сломать ей кости, раздавить мясо и смять в маленькую тефтелю.       Думая об этом и не отрывая глаза от все приближающейся массы, она, постоянно промахиваясь и чуть ли не роняя телефон, набрала номер.       Гудки. Гудки. Бип. Бип.       "У аппарата?" —послышалось что-то между утверждением и вопросом на том, другом конце трубки.       "Ля…" —голос Пери на мгновение утонул в ужасе. —"Оно опять началось. Точнее, с-с… снова."       ...и на другом конце тишина с гроба, словно бы трубки никто и не поднимал. А потом тяжёлый выдох, такой, что вся кровь Пери оттекла с мозга и конечностей и принялась вытекать через всевозможные дыры, все, какие у неё были, и даже через несколько новых. И шуршание, одинокое, тихое:       "Сейчас буду…"       Бип. Бип. И пустота.       Тогда уже Пери не смогла продолжать держать телефон в треморе рук и выронила его на пол, который принялся качаться, дрожать под её стулом, на который она с ногами залезла. Качаться, словно бы она была на корабле, или словно бы её металлическую коробку, которую она называла домом, столкнули на воду, и теперь она шла ко дну. Возле как раз было небольшое искусственное озерцо неизвестной глубины, так чего бы и сейчас не быть ему?       Пери боролась с желанием посмотреть в окно. Смотреть под ноги она тоже не могла: там бурлила грязь, а из грязи к ней тянулись руки, тянулись и тянулись, намереваясь утащить, сорвать плоть и заставить орать, словно резаную свинку. Пока они ещё не достали, и Перри только тихо всхлипывала, не способная контролировать слезы ужаса. Не могла она смотреть и на стены, потому что стены смотрели в ответ: на мясных вертикалях красовались уродливые лица, вмятые в неё, пришитые к ней, растущие из неё; они смотрели, улыбались, злились и вообще корчили малоприятные рожи, целью коих было только одно: сломить морально Перри, разрушить её психику, довести до предела отчаяния, чтобы она сама, не способная более этого переносить, прыгнула во все подступающих ил.       А его уровень все увеличивался и увеличивался. Он уже не проходил под дверью, нет: дверь была нараспашку, и он валил из неё, как валит река из разрушенной большим, тяжелотонным "бабах!" дамбы.       И новое: приблудшие уроды, из-за двери то и дело выглядывали существа. Они были длинные, скорченные, непропорциональные, с кривыми конечностями, черной, облезлой и гнилой кожей, огромными глазами на выкат и полностью отсутствующими ртами.       А нет, ошибка, они не выглядывали — один почти полностью вошёл в обиталище Пери, и только тогда она увидела огромную пасть на вздутом животе: в эту пасть он мог бы всунуть её целиком, а если бы не получилось, ему бы помогли огромные зубища, острые, тонкие и кривые, которыми бы он её разжевал до удобоваримых размеров, а после все также проглотил.       Также быстро, как он вошёл, он вышел назад, но от этого было не легче: с каждым разом твари все смелели и смелели, входили все глубже и дальше, и ил им был не помехой, ровно наоборот: они ощущали себя в нем как дома, и, вероятно, это и был их дом, и, если Перри начнёт погружаться, ей придется познакомиться со всеми его обитателями. Познакомится гораздо ближе, чем хотелось бы.       Но в чем был главный ужас? А главный ужас был в том, что Пери нельзя было закрывать глаза. Она могла выть от ужаса (что уже и делала), истекать слезами и кровью, да хоть обоссаться или обосраться. Но не закрывать глаза.       Не.       Закрывать.       Глаза.       Это нужно было повторять как мантру повторять повторять снова снова и снова повторять продолжать повторять опять и опять и опять и опять и опять, и Пери это делала, заставляя, требуя от себя продолжать смотреть на грязе-мясной кошмар, в который превратилось её дом. Смотреть на набухающую кровью стену, на которой в омерзительных и гротескных позах занимались соитием вросшие гомункулы, уродливо подражающие людям, смотреть на столпившихся в проходе и хохочущий своими пастями на животах тварей, тыкающих на неё своими пальцами-сосисками, смотреть на бурлящий дерьмом, костями и кишками ил, смотреть в окно, за которым была лишь водная гладь и плавающие там гигантские спруты с лицами, подобные тем, со стен.       Пери укутал небывалый ужас, а все, что она могла делать — это продолжать на него смотреть. И ни в коем случае не закрывать глаза. Тогда все станет хуже. Гораздо хуже. Тогда все это окружит её, тогда все это сомкнётся вокруг неё в адском круге и убьёт. Пані Іванка МогилякТочнее, будет убивать. Медленно, жестоко и гротескно. Что перед смертью Пери успеет сойти с ума, а ещё обосраться.       Моча намочила её ношеные три дня подряд семейные трусы — потекла она, как только твари начали расходиться, давая пройти новой из них, большой и страшной, большей и страшнее. Перри не только обоссалась, она истошно заорала, как не орала ещё никогда, и принялась корчиться, дёргаться, биться в судорогах, и стонать, и визжать, как резанная свинья. Потому что вот это — вот это был предел.       "Нечто" было настолько уродливо, что его невозможно было описать. Большое, бесформенное, с множеством отростков, кажись, амебоидных, с кучей отверстий и струихшихся оттуда помоев (это был бесполый родитель ила?), с кучей глаз, ртов и анусов… И что главное, оно двигалось. Двигалось очень быстро. Двигалось прямо к ней, прямо к её маленькой, беззащитной, слабой и обоссанной тушке, корчившейся в предвкушении сильнейшей в жизни агонии. Двигалось успешно. Двигалось, дёргаясь, изрыгая зловоние. Окутывая её собой. Пери ощутила "это" на своей коже. Это слизкое, ужасное, убогое существо, которое ухватилось за неё и принялось давить, выдавливать из неё органы — остатки пасты из почти закончившегося тюбика.       Оно давило, оно зажимало её своими нечистотами, а Пери все визжала и визжала, без возможности освободиться, вырваться. В истерике, в отчаянии и ужасе. Ужасе, что сожрал её всю. В отчаянии, которое перемололо ей мозг. В истерике, которая была верным признаком того, что она начинает сходить с ума. И с осознанием того, что Ляпис не пришла…

***

      Тело, которое извивалось, дергалось и все продолжало мочиться себе в трусы (сколько же было в её "баке"?) называлось «Пери». Вообще-то, звали её как-то иначе, может быть, Полина (стоило бы посмотреть в паспорте, он обязан где-то здесь валятся; заодно, узнать возраст), но именами сейчас пользоваться не модно. Тело, которое прижимало это тело к себе, гладило по голове и шептало, что все нормально, и что надо успокоиться, называлось Ляпис. Точнее, Лиза, можно даже Елизавета. По крайней мере, она так сейчас думала.       А как на самом деле — вопрос был для девушки открытый. Кто она, где она, и что она здесь делала — словно мухи, слетевшиеся на бомжа, эти вопросы не покидали её голову. «Я — Ляпис, мне 24 года, сейчас нахожусь где-то на окраине леса в ржавом советском трейлере (где она его вообще достала?) и пытаюсь не дать умереть от сердечного удара несчастному наркоману, не зная даже основ неотложной помощи, кроме, разве что, искусственного дыхания (и то, не имея практики)», —убеждала себя. «Стало ли мне от этого легче? Нет. Кажется, как-то даже наоборот», растеклась по её мозгу мысль. Но чтобы там, внутри, не творилось, она продолжала держать почти уже умирающую от каких-то незримых никому кошмаров Пери у себя в руках и пытаться успокоить. Кажется, даже немного помогало. Она была достаточно нежной и достаточно настойчивой, та тонкая грань, балансируя на которой Ляпис надеялась вытащить ту из её состояния. Кажется, даже немного помогало.       Она перестала визжать, и попросила пить. Ляпис тотчас же вскочила, приговаривая «сейчас-сейчас», подбежала к графину (что за анахронизм?), и налила ей стакан. Потом Перри попросила ещё один. Действия повторились. И ещё один раз. И опять. И снова. Тогда же Ляпис просто принесла ей весь графин, и, придерживая, чтобы та не одела его себе на голову, стала поить прямо из него.       Потом Пери перестала просить воды и просто впала в оцепенение, при этом бормоча что-то нечленораздельное. Тогда Ляпис показалась, что наконец-то началась поправка, и она крепче прижала это маленькое, дрожащее создание к себе, чуть ли не плача от того, что все закончилось хорошо. Тогда же её и прошибла мысль, что это могло быть только затишье перед новой бурей. Но вот уже пятнадцать минут, а бури все не было, и Ляпис потихоньку начала расслабляться, все ещё готовая в любой момент вскочить и оказать хоть какую-то посильную ей помощь.       Но сначала она и сама налила себе из графина немного воды, и, залпом, её выпила. Повезло, что графин был большой и полный: с темпами, которыми Перри пила, обычной бутылки бы давно уже не было.       Потом она осмотрелась. С прошлого визита ничего не поменялось (даже носок на полу был тот же), появились лишь две новые бутылки из-под дешёвого пива. Дальше, Ляпис пододвинула себе табурет (чтобы уже не сидеть на одном, мокром стуле, с Перри), и из интереса открыла её ноутбук.       Ага. Порево. Причем, у Ляпис непроизвольно потянуло одну бровь вверх: уж не ожидала она, что такое болезненное и безобидное создание теребит свою фасоль под что-то такое.       А на экране было вот что: в окружении трёх девушек, и, по меньшей мере восьми мужчин (Ляпис не всчитывалась, но определенно могла сказать, что их там было много), трансвестит с размазанным по роже черным макияжем засовывал в себя конский дидло, и конским он был во всех смыслах. Выглядело это очень больно, и, от греха подальше, Ляпис закрыла экран снова уделив все внимание своей нерадивый подруге.       Та сейчас тихо подрагивала и смотрела в пустоту перед собой. Выглядела она измученно, испуганно, и очень, очень устало. Её кровоточащие губы (видимо, прокушенные в отсутствии Ляпис), двигались, словно бы что-то говорили, но из горла не вылетало ни звука. Некоторое время. А потом Ляпис услышала заветное:       —Меня отпускает.       И действительно заплакала, но от радости. Она снова прижала создание к себе и начала нервно шептать что-то по типу: «боже, я так волновалась», и «прошу, не делай так больше никогда», на что создание реагировало ровно никак, продолжая апатично смотреть в стену. Ляпис так просидела ещё пять минут, после чего задалась резонным вопросом: «а чего это меня так волнует судьба этого существа?», после чего ещё более резонным: «а почему я так расчувствовалась?!». От второго вопроса её даже на злобу пробило. Бледное лицо налилось кровью, глазные яблоки налились гневом, а рука начала чесаться от желания вмазать. Чему-то или кому-то.       Адресат, к слову, нашелся быстро. Непроизвольно, Ляпис ударила сама себя, сопровождая это ещё и нравоучительной мыслью, текст которой мгновенно исчез из головы, но посыл прямо зубами въелся в мозг, заставляя думать о себе (посыле).       «Надо». Зачем? Кому? Почему?       На второй вопрос вроде был ответ. Надо было Ляпис (раз уж она этим занималась). Остальные два… Вот с ними и был связан этот голос в голове, по чьей инициативе девушка дала себе пощёчину.       —Похоже, у меня на фоне посиделок с тобой шизофрения развивается. —она посмотрела на девушку, которая уже одним глазом смотрела прямо в царство Морфея, пока второй периодически туда только опасливо поглядывал. —Может твоя дурь по воздуху передается, кто ж тебя знает?       Она неодобрительно покачала головой, и, смотря на то, как Пери засыпала, решила отнести её на кровать.       Сказано — сделано. Ляпис сложно было назвать слабой, да и Пери весила немного (вероятно, меньше, чем весит нормальный человек), так что проблем не возникло. Только с тем, чтобы за неё ухватиться и не запачкаться всякими выделениями, но вспомнив, как долго она её только что обнимала, Ляпис решила не париться.       Другой вопрос был в том, что, наверное, не стоило оставлять Пери на ночь в одежде, особенно такую потную и немного много спустившую себе в штаны. Как минимум, на утро все тело будет чесаться (по-крайней мере, Ляпис так казалось). Тут-то уж и возникли сложности. Снятие кофты заняло буквально пару секунд, а вот снимать футболку оказалось уже затруднительно. И не потому, что она лежала в какой-то неудобной позе или та намертво прилипла к её телу, нет: сложно с психологической точки зрения. Пери была без лифчика. И, вроде бы, что тут такого, на множествах соревнований по плаванию, в которых Ляпис принимала участие, она успела посмотреть на просто невероятное количество грудей (да и не только грудей). Но тут… Тут было «по-другому».       Пересилить себя Ляпис удалось, и, прикрыв глаза, она сняла футболку, из-под которой тотчас вывалились внушительные дыньки (удивительно сохранившиеся при общей худобе; везёт же некоторым!). Но это было только началом. Безразмерные «карго», надетые на Перри, были пропитаны мочой, обмазаны в грязи (многая из которой была, видимо, многолетней (всё-таки, возле леса живёт)) и дурно пахли, но снять их было нужнее, чем снять футболку. Впрочем, тут Ляпис не церемонилась — сжав зубы себе и развязав пояс Перри, она резко дёрнула штаны и кинула их куда-то вглубь трейлера. Последнее, что оставалось, были трусы. Что было с ними, наверное, не стоило и говорить. Ляпис просто скрючивало, она принялась нервно ходить по комнате взад-вперёд, решая, а стоит ли, или, скорее, пытаясь придумать наиболее логичное оправдание, почему нет. Определенно, такие были, но как на зло, в голову приходил только всякий бред, так что над мозгом повисло тягостное и неизбежное «надо». Тогда Ляпис выдохнула и потянулась, и… Чуть ли не в ужасе отпрянула от запаха. После чего снова принялась расхаживать. Потом пошла выпила воды. И только после этого, задержав дыхание, она сняла ей трусы, кинув их ещё дальше, чем штаны.       На голую Пери Ляпис не взглянула даже глазком. Она и вспомнить не могла, когда последний раз так быстро кутала что-то в одеяло (да хоть себя же). Выполнив все манипуляции, она ещё с минуту стояла над кроватью не смея дышать и слушая громкие удары собственного сердца. После чего смогла осмотреть откинутое, как-то это собрать и кинуть возле стиральной машины, возле которой лежала ещё кучка какой-то одежды       Тогда Ляпис решила, что раз уж тут готовы какие-то вещи для стирки, нужно приготовить все: она быстро прошлась и собрала барахло, что лежало в хаотичном порядке по всему периметру трейлера, и сложила в одну кучку. Кучку поставила в стирку.       А раз уж она собрала стирку, стоило собрать и весь мусор. Тогда, вооружившись кучкой пакетов, она пошла, и повытаскивала отовсюду пивные бутылки, пачки из-под чипсов, приправы из бичпакетов (и упаковки от них же), корки от апельсинов (сколько им лет?), кожуру от бананов, жвачки и прочие залежи. Времени это заняло достаточно, но после Ляпис прямо удивилась тому, как сильно чище стало. Но это "чище" все ещё не было "достаточно". Тогда, она решила, что стоило тут прибраться по-настоящему...

***

      Пери проснулась от того, что ей очень сильно захотелось пить. И есть. Есть и пить. Желательно, как можно больше. И пописать бы не помешало. Есть, пить, писать. Желательно, в обратном порядке.       Когда же она открыла глаза, желания отошли на задний план, освободив в мозгах побольше места для удивления. За столом, сидя на стуле, спала Ляпис. Причем, спала она в резиновых перчатках, и с губкой в одной, а пшикалкой в другой руке. Прямо лицом на столе и вцепившись в данные предметы. Видимо, вцепившись намертво.       После, она инстинктивно принялась бегать глазами по своему обиталищу, и с каждым оборотом головы, эти глаза становились все больше и больше, даже без влияния "расширяющих" создание веществ. И причиной тому было жуткое ощущение сумасшествия, вызванного тем, что она в упор не могла узнать своего жилья. Вроде, все тоже самое - тот же стол, тот же шкаф, та же кровать, та же голая лампочка, даже та же Ляпис, упавшая на тот же стол сидя на том же стуле. Но все... Неправильное. Все... Чистое.       И только осознав характер изменений, в её голове сложился простейший паззлик: та самая Ляпис дочиста выдраила ту самую квартиру. В одиночку. Ночью. Пока Перри отсыпалась после...       И тут паззл собрался до конца. Вчера, где-то около одиннадцати ночи, она не рассчитала дозировки, и у неё началось "плохое путешествие" (каких-нибудь подробностей вспомнить не получалось, вместо них только гудящее ощущение чего-то очень злого, густого и всеобъемлющего, такое сильное, что Пери несколько раз подумает, прежде чем что-то ещё принимать. Если вообще будет.) И тогда, когда она только начала захлёбываться экзистенциальным ужасом, она позвонила Ляпис.       И Ляпис пришла. Пришла, вытащила её из кошмара, переложила на кровать (это она осознала только что), раздела (это она осознала сразу после и мгновенно покраснела) и выдраила её обиталище (что для Перри казалось просто подвигом). Что ещё? Может, помыла? Душа или ванной в её трейлере не было, мылась, если мылась, она возле озерца, но вдруг?       Ляпис спасла её. Тогда, когда остальные, казавшиеся гораздо более близкими друзьями, только бы перекрестились, припомнив ей землю ей стекловатой (а ей однажды довелось по воле случая сесть задницей на стекловату — ничего приятного в этом нет). Ляпис не отнекивалась, не допрашивала её, даже не раздумывала — "сейчас буду".       "Сейчас буду". Эти слова принадлежали тому же человеку, с которым ей когда-то пришлось делить место на сквотте? Тому человеку, что и видеть её тогда не хотел. Это действительно был тот же человек? Когда все успело...       Вопросов стало слишком много и мозг Перри сделал экстренное выключение, дабы не дай бог не перегреться. На передний план снова вышли естественные потребности. Есть, пить, писать. В обратной последовательности.       Решив пока не будить Ляпис, она быстренько надела на себя безразмерную футболку и такие же штаны карго (которые, затхлые, но хотя бы более менее чистые, а посему стирки ещё не требовавшие, заботливо оставила Ляпис), вышла из трейлера на все ещё свежее утро улицы. Солнце уже успело взойти, и теперь медленно катилось к зениту, но, на удивление, росу ещё не спекло, и та бусинами нанизывалась на травинки. Но ещё несколько часов, и день превратит пространство в пространство на сковородке.       Пери зашла за трейлер и быстренько присела облегчиться прям там, не утруждая себя тремя шагами до туалетной будки.       Назад в трейлер. Ляпис ещё спала, и, может, проспит ещё долго. Имеет право. Пери не стоит её будить.       Потребность номер два. Она подошла к кувшину — пуст. Вероятно, выпила ночью. А может, и Ляпис приложила к этому свою руку, точнее, рот. Значит, припасённые бутылки.       Пери заглядывает в ящичек, где они обычно хранятся, но находит там лишь пустоту и немного паутинки — видимо, Ляпис физически не смогла вычистить всё.       Ага.       Воды в доме нету.       Тогда она решила попробовать утолить потребность номер три.       На этом моменте, Пери остановилась. Она подумала, что, как-то это не правильно, что сейчас она будет жрать, а Ляпис, её герой-спаситель, проснется и будет вынужден как-то разбираться с этим самим. Значит, пункт три должен быть подготовлен не только для неё, но и для Ляпис. Хорошо. Она с этим справится. Что-то приготовить сможет. Блинчики. Хотя молоко вероятно давно просроченное. Ну тогда просто яичницу, например. Хотя яйца у неё тоже вряд-ли были. Хотя бы бичпакет. Не лучший завтрак сам по себе, но лучший, чем никакой.       Вот только ещё одно но. Холодильник также пуст. Пуст, и чист. Чист и пуст. Чист, потому что пуст, и пуст, потому что чист.       Видимо, придется ограничится только первым пунктом. А остальные два оставить на лучшее потом...       Пери уловила звук движения. Кто-то устало простонал через зубы и заёрзал на месте. Заскрипел стул, ему подфонил стол. Кто-то просыпался, гораздо раньше, чем ожидалось (а может, Пери была слишком шумной?). Ляпис просыпалась.       —Черт, сколько... —та попробовала протереть свои глаза, но на середине движения обнаружила, что в руках все ещё были какие-то предметы. —Ско... сколько сейчас времени?       —А-а-а-а, я это... сейчас, прости, сейчас. —протянула и промямлила Пери, разворачиваясь к часам. Остановившимся ещё на поза-прошлой неделе (закончились батарейки). —Я, э-э-э, сейча-а-ас, э-э-э, я не знаю...       —Сколько я проспала? —задала новый вопрос Ляпис, сняв перчатки и раздражённо кинув их на пол.       Пери только неуверенно пожала плечами. Она-то и про себя не знала (может быть, вообще несколько дней? А что? Тогда и у Ляпис было больше времени на уборку. Ну невозможно это все сделать за ночь!)       —Вот черт, сегодня же... —и тут, что-то проснулось и в голове Ляпис: похоже, ей тоже требовалось время на то, чтобы вернуться в реальность и понять, где и когда она находилась. —Черт, черт, черт! —она, с наворачивающимися на глаза слезами, подбежала к Пери и крепко-крепко её обняла, что у той даже хрустнул позвоночник. —Боже, я так испугалась, я так испугалась, так-как... —она бормотала и плакала, и Пери начала плакать в ответ. —Не пугай меня так больше, окей? Никогда не пугай, никогда...       —Я никогда, никогда-а-а больше не притронусь к этому, я обещаю! —завывала Пери в ответ через слёзы. —Всю эту гадость по-повыбрасываю на... к чертовой нахерн... и больше никогда её буду трогать, никогда!       —Точно-точно? —повторяя как мантру.       —Я, конечно что, —заикаясь и путаясь: —я да, да я, конечно!..       —Обещаешь?       —Обещаю, обещаю, всё, теперь точно, точно... только...       —Только?..       —Только не уходи... пожалуйста.       Так они и простояли с пятнадцать минут, что-то обещая, в чем-то клянясь и кого-то чертопыхая. А потом кто-то, сложно сказать кто, предложил пойти за пиццей, потому что обе были голодны.

***