Внезапно

      Кэйя появляется в его жизни внезапно.       Дилюк помнит: в ту ночь они с отцом и Аделиндой ночуют на винокурне — дедулю Таннера тревожат молодые лозы, и отец с ним, Эльзером и дядюшкой Коннором весь вечер спорят, какая именно мучнистая роса побила листья и чем её лечить, и как отваживать от угодий слаймов, а когда заканчивают — ветер уже нагоняет тучи, такие тёмные и тяжёлые, что возвращаться в имение кажется неразумным. Дилюк помогает дедуле Таннеру укрывать от ветра и надвигающегося ливня самые деликатные лозы, и они разбегаются, только когда хляби небесные обрушивают им на головы слишком холодные для позднего лета потоки воды. Дилюк даже почти и не промокает, но Аделинда всё равно уводит его сменить рубашку и вытереть волосы. Хотя ему совсем не холодно, и он всё равно высушивается за какие-то секунды — только и всего, что светится подвешенный на пояс Глаз Бога, и прямо из-под полотенца поднимается пар, и Аделинда с напускным недовольством и пытаясь сдержать улыбку ворчит, что «молодому господину бы в Озеро Звездопадов залезть — и сразу будет полное озеро отменной ухи».       Вовсю бушует гроза — Дилюк любит такую погоду, есть в ней что-то волшебное, мистическое, и он прижимает ладони к окну и всматривается в темноту, то и дело разрезаемую всполохами молний. Тени от этого прыгают такие рваные и резкие, будто и не тени вовсе, а нечисть из старых сказок. Дилюк давно не верит в сказки, ему уже почти двенадцать, но никому ведь не причинит вреда, если немножко пофантазировать? Представить, что среди молний снуют шаловливые элементали — и что это они, а не кабаны или слаймы портят виноградные лозы, и что воздух искрит по их воле, а не потому что скучное электричество.       Ребячество, конечно, а ему ведь через три месяца проходить вступительный экзамен в рыцари, вернее, конечно, пока только в оруженосцы, но в самом деле, в мирном Мондштадте давно не происходит ничего по-настоящему интересного и чудесного, только и того, что хиличурлы иногда разбивают лагеря слишком близко. Грустно думать, что эпоха драконов, магии и чудес осталась далеко позади, или просто очень и очень далеко — за пределами Тейвата, в неизведанных землях, там, куда не дотягиваются даже всемогущие архонты. Магистр Варка как-то говорил, что хочет снарядить туда экспедицию, а до тех пор чтобы Дилюк тренировался так, будто от этого зависит не только его жизнь, но и жизни всех рыцарей, потому что когда-нибудь так и будет. Но магистр Варка вообще много всякого говорит, и шутит он тоже много, и не всегда поймёшь, когда он серьёзен, а когда подтрунивает. А так хочется быть настоящим героем, взаправдашним, как в книгах, как в легендах, как Рыцарь Рассвета — и, может быть, когда-нибудь унаследовать этот титул. Так что можно и помечтать.       Аделинда окликает, напоминает, что пристало бы молодому господину и честь знать — время недетское, пора спать. Отец читает в кресле у камина и, переворачивая страницу, негромко посмеивается — дескать, а куда спешить-то? Всё равно дороги размоет, пока не уймётся дождь и не подсохнет грязь, домой им не попасть, пусть пополуночничает. Вот как станет рыцарем — там будет не до того, там — казармы и дисциплина, а пока пусть ещё ребёнком побудет. И Дилюк полуночничает, почти вплавившись в окно и даже почти не возмущаясь, что ну какой же он ребёнок, если он уже почти рыцарь?       Среди росчерков теней одинокая фигурка выделяется странным светлым пятном. Слишком маленькая для взрослого человека, слишком пропорциональная для хиличурла, да и не разгуливают они под дождём, прячутся в пещеры или свои хижины, чтобы не намочить гриву и чтобы не стекли грязной жижей нарисованные на коже узоры. Дилюк не успевает ни подумать, ни разобраться — бросается на улицу, только дверь за спиной грохочет, или это не дверь вовсе, а раскаты грома — такие громкие, что ушам больно. Под ногами скользит и разлетается липкими комьями раскисшая земля, дождь хлещет, словно нерадивый наездник строптивую лошадь, и Дилюк с трудом разбирает, куда бежит. Может, ему почудилось? Да нет же, там точно кто-то был, там, где молодые лозы, там кто-то был, ну не почудилось ему, не почудилось, там точно был человек, и Дилюк должен ему помочь.       Отец бежит следом за ним, зовёт, пытается образумить — куда, на дворе такая буря, словно Декарабиан наслал, вернись, покуда шею не свернул! — но Дилюк и не слушает, и не слышит толком, в ушах шум крови и дождя, а в голове пусто и гулко, и только перекатывается от одной стенки черепа к другой спутанная мысль — добежать-найти-помочь, кто бы это ни был — нельзя, чтобы он оставался на улице в такую непогоду, нельзя, молнии только издалека красивые и волшебные, а когда бьют в землю совсем рядом — они страшнее и непредсказуемее митачурлов. Дилюк видел старую яблоню, в которую во время грозы попала молния, вернее, то, что от бедного дерева осталось, и, и, и надо гнать прочь такие мысли, не время сейчас для них, не…       Ему не почудилось.       Мальчик на вид чуть младше него, по росту, по крайней мере, кажется так. Смуглый, темноволосый. Явно нездешний. И не по погоде одет, тонкий дорожный плащ, промокший насквозь и облепивший всю эту тощенькую конструкцию, явно не даёт ни защиты, ни тепла.       — Идём, переждёшь дождь в доме, — зовёт Дилюк, пытаясь перекричать шум дождя. Он не знает, понимают ли его, слышат ли хотя бы, поэтому хватает найдёныша за руку — мальчик дёргается, оборачивается — и Дилюк тоже дёргается, потому что половину лица закрывают повязки, тоже мокрые насквозь и, наверное, свежие, в тёмных пятнах. Он не выглядит испуганным, скорее… растерянным, что ли.       Когда подбегает отец — Дилюку, наверное стоило бы извиниться, всё-таки отцу ну вот уже далеко не двадцать, и он к таким марш-броскам не привык, вот, еле дышит и, наверное, хотел бы сейчас прочитать лекцию, какой у него непослушный отпрыск, но…       — Его нельзя здесь оставлять, — выпаливает Дилюк, притягивая мальчика ближе к себе. Отец молчит несколько очень долгих секунд, а затем стаскивает с себя куртку и набрасывает на них обоих.       — В дом! Живо!       Бежать под одной курткой неудобно, но плотная ткань хоть немного защищает от злющих и хлёстких струй вод, бьющих так сильно, что, кажется, останутся синяки, и они бегут так быстро, как только позволяет раскисшая земля, в которой вязнут ноги, и всё равно дорога обратно кажется намного короче, потому что теперь всё просто и понятно… наверное.       Дилюк почти влетает в открытую дверь и втягивает мальчика следом, едва не сбив с ног встречающую их с зажжённым фонарём Аделинду. С небольшим запозданием за ними вбегает и отец, захлопывает дверь, и с него, да и с них всех ручьями льётся вода, и на полу сразу собираются большие грязные лужи.       Только теперь, когда они уже дома, Дилюк осознаёт, до чего же он продрог за эти несчастные несколько минут — будто вышел искупаться, а к берегу припрыгал крио-слайм. И только теперь он замечает, что мальчика бьёт крупная дрожь. Сколько же он провёл там, под дождём? И почему не пошёл искать людей, искать помощи, когда буря ещё только начиналась?       — Аделинда, подготовь им горячую ванну, — распоряжается отец, выжимая собранные в хвост волосы прямо на пол. — Обоим. И мне горячего вина, а им, как искупаются, согрей молока. И прогрей в комнате Дилюка кровать, в гостевой спальне слишком холодно.       Аделинда кивает и, прежде чем отправиться выполнять, усаживает Дилюка и мальчика, которого он до сих пор держит за руку, на толстый ковёр у самого камина и набрасывает на них огромное сумерское одеяло, закутывает по самые макушки. Мальчик молчит и смотрит на огонь — хоть он и смуглый, и посинеть от холода, как Дилюк, когда летом до поздней ночи не вылазит из Сидрового озера, ну никак не может, кожа сейчас кажется почти сероватой, и даже оранжевые отблески от камина не особо оживляют.       Интересно, откуда он такой? Внешность у него ну очень нездешняя, и точно не Ли Юэ, и не Иназума, и на сумерца не тянет, хоть у них там по лицу и не поймёшь, в академию ведь со всего Тейвата народ стекается, а потом зачастую там и остаётся… И точно не Снежная, Дилюк оттуда многих видел, и они все такие светлокожие, будто солнца вовсе не видели.       Молчит он долго — или, может, это Дилюку так кажется, — и молчание это тяжёлое и неуютное. А ещё у него зубы стучат, хоть они и у огня… И вот это уже идея.       — Смотри, — вообще-то отец не любит, когда Дилюк так делает в доме, говорит, сожжёт ведь всё, что горит, но сейчас, наверное, он не станет возмущаться, ситуация не та, поэтому Дилюк складывает ладони лодочкой и тонкой струйкой выдыхает в них огонь. Если достаточно сконцентрироваться — вот как сейчас, — то огонь не угасает, а остаётся в ладонях, растекается по коже тусклым оранжевым светом. — Не бойся, не обожжёт, можешь потрогать.       Мальчик смотрит на ручной огонёк с явной опаской, колеблется, но всё же тянется прикоснуться. Пальцы у него ледяные. Вообще-то с помощью глаза бога можно было бы быстро высушиться, но одно дело — сушиться самому или вот хотя бы держать под контролем огонёк в ладонях, и другое дело — пытаться согреть, не обжёгши, другого человека, и для этого уверенности в контроле не хватает.       — А я ведь не представился, — наконец, вспоминает о хоть каких-то манерах Дилюк. Мальчик смотрит на него пристально и цепко. Может, это всё игра теней и бликов, но его единственный целый глаз выглядит странно, только никак не удаётся взять в толк, что же с ним не так. — Меня зовут Дилюк.       — Кэйя, — тихо отзывается мальчик. Имя ну вот совершенно ничегошеньки не проясняет, Дилюк даже примерно не представляет, где в Тейвате такие имена бывают. Ну да ладно, у него самого имя тоже не то чтобы распространённое.       — Рад знакомству! Ты ведь не из этих краёв, да? Ты же здесь не один? Где твоя семья? Тебе тут слаймы не докучали? У нас тут частенько крио-слаймы бедокурят, бедокурят на винокурне, понимаешь? — Дилюк трещит, просто чтобы заполнить тишину хоть какими-то звуками, кроме звуков грозы, а ещё он надеется, что Кэйя ответит хоть на что-то, и, и, и молчание правда попросту некомфортное, поэтому лучше трещать.       Наверное. Слишком давить на Кэйю всё-таки не хочется, кто знает, как он тут вообще оказался, а хороший рыцарь, даже если пока ещё и не прошедший экзамен, должен уметь и спасать, и помогать, и словом, и делом, и… И Дилюк ждёт, а ладони Кэйи в его руках уже не напоминают ледышки.       — Отец сказал, чтобы я его ждал, — наконец, говорит Кэйя. Говорит немного в нос и сипло — странно было бы, если бы не простыл, в такую-то непогоду, — и с непонятным акцентом, непохожим ни на певучий и немного неразборчивый сумерский, ни на рычащую речь торговцев из Снежной, ни на прыгающие интонации Ли Юэ. На выходца из Фонтейна с их мурлыканьем Кэйя тоже не тянет, может, Натлан? Какое там наречие — Дилюк не знает, но, говорят, муратаны как раз смуглые. Но до вулканических пустошей больше двух месяцев пешим ходом, да даже и верхом неблизкий свет…       — Тогда подождёшь здесь, у нас, — предлагает Дилюк, решив подумать как-нибудь потом, или попросту спросить, в конце концов. — В такую грозу на улице оставаться нельзя. А как распогодится — обязательно поищем твоего отца. Рыцарей попросим помочь. Мондштадт никого не бросает, найдём обязательно, вот увидишь!       Кэйя кивает и неуверенно улыбается, и Дилюк почти раздувается от гордости. Вот, это прогресс! И не так и холодно уже, но тёплая ванна всё равно будет очень кстати, и молоко тоже, и поспать, а потом найти семью Кэйи, и чтобы у всех всё было хорошо.       — Молодые люди, прошу в ванную, — распоряжается появившаяся как будто бы из ниоткуда Аделинда, и Дилюк быстро гасит огонёк — хотя она наверняка заметила, но ругать не станет, — и уже почти привычно за руку тянет Кэйю в ванную. Аделинде, конечно, придётся повозиться с одеждой, и хорошо, что на винокурне, хоть они с отцом и не так часто здесь остаются с ночёвкой, всё-таки есть запасные вещи, и наверняка даже что-нибудь из старых вещей Дилюка найдётся — Кэйя ниже него ростом и уже в плечах, как раз подойдёт, — а ванную заполняет пахнущий травами пар, и в голове не остаётся ни единой дурной мысли.       — Аделинда, ну мне же не семь лет, я и сам раздеться могу, — отмахивается Дилюк, когда Аделинда, неизменно деловитая, предлагает ему помочь с одеждой. — Ты ведь со мной в Орден не пойдёшь?       — Вот уж что-что, а рыцарские подштанники меня интересуют мало, молодой господин, — отвечает Аделинда с деланно-сварливым выражением лица, и она, конечно же, шутит, и Дилюк хихикает, запутывается в мокрой и липнущей к телу рубашке и сосредоточенно сопит, пытаясь распутаться и ничего не порвать. — А вот ваш гость, прошу прощения, не знаю имени… Позволите вам помочь?       Кэйя, до сих пор очень тихий и почти неподвижный, резко дёргается и отворачивается, когда Аделинда тянется к повязкам на его лице.       — Я сам, — говорит он, отводя взгляд. — Только дайте мне что-нибудь, чтобы перевязать, пожалуйста,       Аделинда не спорит и не настаивает. Выходит и очень быстро возвращается с чистым отрезом ткани — Дилюк неизменно поражается, как она только помнит, что где лежит. Кэйя отворачивается к стене, разматывает старые повязки, выверенными движениями наматывает новые — видно, что ему не впервой. Принимается за мокрую насквозь рубаху — и замирает, неловко теребя завязки на вороте.       — Давай в воду, пока тёплая, — зовёт Дилюк, кое-как избавляясь от штанов — низ штанин изгваздан в грязи и жидкой глине, бедная-бедная Аделинда и бесконечная стирка. — Чего ты стесняешься? Это же как летом на озеро, и девчонок здесь не… Аделинда, может, Кэйе перед тобой неловко? Оставь нам полотенца и выйди, пожалуйста. Ну не смотри ты так, ты же сама говоришь, что рыцарские подштанники тебя не интересуют!       Аделинда не спорит. Да и у неё наверняка теперь полно дел, вот вам и поздний вечер, вот вам и время после отбоя. И когда Дилюк и Кэйя, согревшиеся и с порозовевшими лицами, выходят из ванной — Кэйе явно неловко в старой одежде Дилюка, но она действительно пришлась ему впору, сухая и чистая, а сейчас ничего лучше и не надо, — их ждут дымящиеся кружки молока с мёдом и корицей, а под одеялом отдают тепло раскалённые кирпичи, и бушующая за окном гроза снова волшебная и безобидная, и впереди целая ночь — ведь что может быть лучше, чем спать в тёплой постели под раскаты грома, — а потом уже можно и нужно будет подать запрос рыцарям, да и охотникам и следопытам из Спрингвейла тоже, и найти семью Кэйи, и всё обязательно будет хорошо.       Посреди ночи Дилюк просыпается от особенно громких раскатов грома — совсем-совсем близко, будто сердце бури вот прямо над крышей. А ещё оттого, что рядом что-то ёрзает. Сперва Дилюк думает, что кошка забралась в дом — у винокурни их много, откормившихся на падких на виноградные лозы мышах, а одна, серо-полосатая и ну очень ласковая, никогда не упускает шанса повыпрашивать подачку или хотя бы погреться внутри. Несколько минут моргания в темноту уходит, чтобы полноценно вынырнуть из дремотной заторможенности и осознать, что никакая это не кошка, хотя бы потому что кошки обычно не носят пижамы, и вспомнить, что к чему.       От Кэйи веет жаром, как от раскочегаренной печки. Дилюк поднимает на ноги и на уши Аделинду — хотя, кажется, она ещё и не ложилась, — и до утра она отпаивает Кэйю какими-то пряно и горько пахнущими травами, а как только дождь самую малость унимается — хотя бы настолько, чтобы можно было ехать верхом, пусть и с трудом, отправляет Эльзера, заспанного и не понимающего, откуда в доме взялся ещё один ребёнок, в Спрингвейл, вызвать лекаря. Весь день проходит в нервах и суете, Дилюка, не иначе как чтобы под ногами не путался, отправляют к травнице тётушке Фионе с длиннющим списком всего того, чем, по мнению лекаря, нужно будет пичкать Кэйю в ближайшие… ну вот пока не поправится, и, кажется, для этого придётся ощипать до голой земли несколько лужаек. Правда, в итоге тётушка Фиона отвешивает всего лишь несколько мешочков сухих трав, цветов и смесей. Смеси сама готовит, вот по той бумажке, которую ей отдал Дилюк, пока Флора и Клорис — когда только ходить научились, или это время так быстро пролетело? Они ведь только недавно родились, вроде бы, — цепляются то за штанины, то за рукава и норовят хотя бы какую-нибудь пуговицу открутить. Дилюк очень хочет быть полезным, поэтому внимательно слушает объяснения тётушки Фионы — как что заваривать и запаривать, чем поить, что для компрессов… как только сама всё это помнит? А ещё советует не скупиться на цветки-сахарки или мёд, потому что вкус у отваров, говорит, мёртвого подымет, а живого упокоит.       Домой, в имение, они возвращаются в итоге только на следующее утро — сразу после дождя по раскисшей дороге на повозке толком не проедешь, — и отец выглядит очень задумчивым, и Дилюк почти уверен, что это не из-за мучнистой росы. Кэйя кашляет и извиняется за доставленные неудобства, а ещё у него всё никак не спадёт температура, и его постоянно клонит в сон, и он несколько раз за дорогу засыпает, уронив голову Дилюку на плечо, просыпается и снова извиняется, хотя извиняться, вообще-то, не за что, пока Аделинда не укладывает его спать к себе на колени, как раньше укладывала самого Дилюка, когда он был сильно младше.       Две недели Дилюк почти не отходит от постели Кэйи — Аделинда ворчит, что «молодой господин хуже репейника, неужто у вас других дел не найдётся?», но Дилюк считает, что это его ответственность, и никакие уговоры его не переубеждают.       Рыцари ищут добросовестно, прочёсывают не только Спрингвейл и окрестности, но и всё нагорье Ревущих ветров, до самой границы с Ли Юэ, но не находят ни следа, ни упоминания — говорят только, что волки Вольфендома агрессивнее обычного, вглубь леса не пустили, и едва ли чужак смог бы там пройти, а если уж сунулся… не обессудьте. И уж простите, но на Драконий хребет тоже экспедицию снаряжать не стали, там только людей терять… В одиночку там никому не выжить, даже в Вольфендоме шансов было бы больше.       Дилюк слышит, как отцу об этом докладывают, когда выскакивает из отведённой Кэйе гостевой спальни на кухню, утащить свежие булочки и печенье. Вернее, когда уже возвращается. Слышит — и едва не роняет на пол тарелку.       Кэйе об этом говорить нельзя, ни в коем случае. Лекарь вообще советует его не волновать, говорит, нужен отдых, тёплое питьё, время и покой, полный покой. И ничего не говорит о повязках на его лице, потому что Кэйя никому не позволяет к ним прикасаться и ничего не объясняет. Кэйе об этом говорить ни в коем случае нельзя, но…       — Если не найдёте никаких следов… — доносится из-за двери голос отца, и Дилюк замирает, почти не дышит, чтобы ненароком себя не выдать. — Что ж, тогда Кэйя останется под моей опекой.       Дилюк до побелевших ногтей сжимает несчастную тарелку, как она только не трескается, и шумно сглатывает. А отец усмехается как-то совсем не весело — Дилюк почти видит усталую складку между бровей, — и добавляет:       — Вот уж не думал, что у меня появится ещё один ребёнок.