Самый страшный кошмар

Иногда меня преследуют кошмары. Не такие, где за тобой гонится какой-нибудь жуткий монстр, а ты не можешь бежать и чувствуешь, как он живьём забрасывает тебя в свой огромный раззявленный рот, нет. Этим я был бы даже рад. Но у моего кошмара есть имя — Ваня Евстигнеев. И он вовсе не гонится, нет, он приходит, садится рядом, нежно гладит меня по волосам, обнимает и тихо произносит на ухо: — Ну, что ты, Ванечка. Я люблю тебя, ты же знаешь. И я слушаю его, киваю, а у самого слёзы катятся из глаз, приходится прижиматься близко-близко, чтобы украдкой вытереть их о край толстовки, а то он поймёт, какой я, на самом деле, слабак. Потому что ни хрена я этого не чувствую, никакой, блять, любви с ним нет и в помине. Вот и сейчас я проснулся едва ли не в слезах, почти воя в подушку от бессилия, а на телефоне уже висит смс. Ваня Я заеду к тебе в семь. Это Евстигнеев, он вообще не умеет спрашивать, он просто делает так, как ему хочется. Самое поганое — он точно знает, что я подстроюсь. Что какие бы у меня не были дела, я все к чертям отложу и перенесу, но к семи буду ждать дома. А Ваня, как всегда, заявится позже, с перегаром и следами от чьей-то ярко-алой помады на бежевом воротнике рубашки. И начнёт прямо с порога пиздеть о том, как он неебически по мне скучал. А я что? Я буду в сотый раз кивать и вздрагивать, когда он, жестикулируя, задевает меня ладонью или, пытаясь выглядеть убедительнее, начинает почти рычать мне это в ухо. Захочу ли я спросить, какого хера тогда на нем следы от помады и где он, блять, был? Конечно, захочу. Только не спрошу, потому что знаю, что услышу в ответ. Очередную байку про то, как у него ни на кого больше не встаёт, как его компания стебет его за раннюю импотенцию, а он мечтает притащить туда меня и всем им показать, что он, вообще-то, очень даже мужик, и стоит у него все, что должно. На этом моменте Ваня, конечно, уже распалится, начнёт прижиматься, мне, видимо, тоже доказывая. Самое паршивое, что чувствуя, как его стояк упирается в мою задницу, я даже ему поверю. Всегда верю. И сам прижмусь покрепче, дышать начну глубже, потому что невозможно иначе, когда Ваня такой. А он, конечно, будет шептать мне на ухо, что ни одна тёлочка с концертов не сравнится с такой горячей сучкой, как я. Это потом, когда он уснёт, мне станет мерзко и тошно, а в тот момент я буду на пике, я себя знаю. Я начну тереться задницей и прогибаться в спине, пытаясь подставиться под ласку, и, конечно, вздрогну, когда на задницу хлестким ударом опустится его татуированная ладонь. Он вообще любит все эти игры в наказания и поощрения, шлепки, укусы, засосы. Ваня — кобель, который постоянно метит свою территорию. Так что он, конечно, как всегда, ухватит за волосы, так, чтобы ощутимо, но не слишком больно, и потащит на кровать. А мне-то уже будет все равно, когда рядом Рудбой, я всегда веду себя так, будто надышался каких-то ебучих феромонов или нажрался наркоты — могу только глухо поскуливать и побыстрее перебирать ногами. В комнате он включит свет и передвинет зеркало — он всегда так делает, его заводит видеть все происходящее, так что он сам притащил в мою квартиру этого жуткого монстра. Огромная металлическая рама и долбаное отражение, охватывающее всю комнату разом. Потому что Ване скучно трахаться только на кровати: в комнате же есть ещё и письменный стол, и комод, и даже долбаная шведская стенка — подарок от предыдущих арендаторов. К ней классно пристёгиваются наручники, за что Ваня ее, разумеется, просто обожает. Он вообще в постели блядский, сука, затейник. И вуайерист, да, ему непременно нужно, чтобы все было видно, его бы воля — он бы замутил зеркальный потолок, стены, пол, а лучше вообще поселил бы меня в каком-нибудь зале для хореографии. Тем более, что к станкам наручники, наверняка, цепляются не хуже. А я не могу спать рядом с зеркалами, да и вообще не особо люблю в них смотреть, так что всегда задвигаю его за шкаф, как только Ваня покидает квартиру. С этого и начинается наша игра. Он зайдёт и, конечно, увидит, что зеркало убрано. — Что, Ванечка, снова боишься, что в отражении прячется монстр? — голос Вани в такие моменты всегда глухой и угрожающий, словно напоминает, что монстров страшнее, чем он сам, тут не найти. Будто я могу об этом забыть. Он пройдётся по комнате, осмотрится, выдвинет чертово зеркало и откроет нижний ящик комода. Там — Ванина вотчина, мне запрещено заглядывать туда без него. Вернее как, прямо мы об этом не говорим, конечно, но если я что-то переложу, то Евстигнеев точно заметит и потом будет долго заставлять меня рассказывать, что именно из его маленького филиала секс-шопа я брал, как использовал и кого при этом представлял. Очень стыдная, но очень возбуждающая ситуация. Но, скорее всего, он не обнаружит изменений и просто вытащит какой-нибудь стек или паддл, посмотрит с лёгкой усмешкой и вернётся к постели. — Знаешь, Ванечка, монстры не снаружи, они внутри. Но не беспокойся, я отличный экзорцист. Он всегда говорит такую вот пафосную чушь, и мне хочется заржать, мол, «мэн, в какой порнухе ты это углядел?». Только Ваня опускает мне на задницу эту свою шлёпалку, и я снова теряю мысль, проваливаюсь в эти ощущения. А Ваня умеет заставлять чувствовать. Он, конечно, пройдётся рваными ударами по обтянутой джинсой заднице, заставляя выгнуться. Каждое прикосновение вспыхнет короткой, секундной болью, но как же охуенно потом будет гореть раздражённая кожа. Я снова начну вертеться, пытаясь подставить под удар уже обласканный участок, но Ваня, конечно, не поведётся. Он точным, резким движением стеганет по промежности, от чего колени у меня, естественно, сразу же разъедутся в стороны, призывая его продолжить. И Ваня не откажется, он мягко, почти ласково, проведёт кончиком стека по пояснице и резко прикажет: «раздевайся». Я больше всего ненавижу этот его приказной тон с такой полной уверенностью, что он имеет право мной командовать. Ненавижу, потому что каждый раз даю ему такое право. Вот и сейчас я судорожно стяну с себя джинсы с трусами, отброшу их подальше, пока Евстигнеев тут, они мне все равно не пригодятся, он любит смотреть на обнаженное тело. Я вопросительно гляну на него, пытаясь понять, чего ему хочется сейчас. Скорее всего, Ваня подойдёт и перевернёт меня на спину — это его любимая часть прелюдии, без неё мы почти не обходимся. Он разведёт мои колени широко в стороны, заставляя открыться, проведёт кончиком кожаного наконечника, слегка царапая чувствительную кожу бедра, а потом резко шлёпнет прямо по яйцам, от чего они тут же подожмутся, а я снова вздрогну, чем вызову усмешку: — Не переживай, Ванюш, всех твоих демонов на свет выманим. Ваня постоянно держит на этой грани. Он водит своим стеком прямо по члену, заставляя ёрзать на постели и раздвигать ноги пошире, но стоит мне чуть забыться и попытаться коснуться себя, как он хлёстко напоминает, что я должен только просить и подчиняться. И я прошу, конечно же, сопливо ною, повторяя «Ваня, ну пожалуйста». Он не реагирует, чаще всего. Иногда может вдруг расщедриться, скользнуть рукой по груди, ущипнуть сосок или чуть прижать шею, но чаще всего он молча смотрит, продолжая дразнить меня. Спустя бесконечно долгие минуты он, правда, меняет гнев на милость: — Пожалуйста что, Ванечка? Чего тебе сейчас хочется? Я в такие моменты забываю как дышать, потому что хочется мне только его. Где угодно, как угодно, плевать. Но Ваню такой ответ не устраивает, не может устроить. Ему нужна конкретика, он любит, когда я краснею, шепча про то, как мне хотелось бы почувствовать пробку в заднице. Про член на таком этапе можно даже не заикаться — Ваня любит долгие прелюдии. Конечно, никакой пробки он мне тоже сразу не даст: сначала выудит из ящика ёлочку и будет медленно, на моих глазах, заливать ее смазкой. Текучая жидкость оставит следы на его рубашке, так, что ее Ваня недовольно снимет, как бы между делом, чтобы освободить руки, запихнув первый смазанный шарик мне в задницу. Но в тот момент это даже меня вряд ли сильно будет волновать, я буду, как и всегда, заворожённо пялиться на его татуировки. Ванино тело — совершенно, по крайней мере, на мой взгляд. Его ни капли не портят яркие, порой почти безумные картинки, скорее наоборот, хочется прильнуть, рассматривать и трогать их до бесконечности. Хочется, только кто же мне даст. Избавившись от рубашки, Ваня одним резким движением вгонит анальные бусы, внимательно наблюдая, как узкая дырочка растягивается и смыкается, принимая в себя каждый шарик. Привыкнуть он, конечно же, не даст, вытянет свою игрушку обратно. Конечно, я не удержусь от разочарованного выдоха, за что тут же получу порицание. Если у Вани будет хорошее настроение, то он перевернёт меня на колени и громко, звонко ударит по заднице ладонью и кивнёт в сторону шведской стенки — это ещё один из его любимых приемов. Он приковывает руки и ноги, не давая нормально шевелиться, а внизу включает свой ебучий агрегат: как-то раз он купил секс-машину в чемодане и теперь использует ее на всю катушку. Он специально рассчитывает, чтобы чертова силиконовая головка в самой верхней точке фрикции лишь чуть приоткрывала мне анус, но не входила внутрь, заставляя постоянно чувствовать, как меня вот-вот выебут, но не доводя до конца. А сам Ваня, конечно, устроит показательный минет, слушая, как я хнычу и прошу ещё глубже, он будет скользить языком по моему члену, издеваясь, не заглатывая, а лишь облизывая. Когда сил на то, чтобы сдерживаться, не будет хватать совсем, Ваня отойдёт, замрёт рядом, только хрипло прикажет мне смотреть. Конечно, я подчинюсь и во все глаза буду пялиться на собственное отражение, в котором я, со стоящим колом членом, буду выкручивать себе руки, пытаясь опуститься чуть ниже, дать долбаному силиконовому дилдаку наконец-то трахнуть мою задницу. У меня получится, всегда получается, и когда я, почти на пределе, буду висеть на чертовой шведской стенке, пока мою жопу будет долбить секс-машина, Ваня достанет член и, глядя мне прямо в глаза, начнёт дрочить. Это следующий этап: я должен попросить разрешения ему отсосать. И я попрошу, потому, что он щёлкнет пультом, замедляя ритм долбежки, потому, что он слишком охуенный, и потому, что когда я только думаю о том, как буду глотать его член, у меня во рту тут же скапливается вязкая слюна. Когда Ваня подойдёт, то мы станем почти единым целым: я сосу его член в том же ритме, в котором он заставляет этот дилдак трахать меня в задницу. Когда Ваня близок к оргазму, то он включает на всю мощность, и я давлюсь сразу и его брызнувшей спермой, и криком от собственного оргазма. Так бывает часто, хоть и не всегда. Иногда Ване может захотеться более классического секса, тогда в моей заднице действительно появится пробка, а его губы будут блуждать по моему телу, оставляя то укусы, то засосы, помечая, чтобы все вокруг безоговорочно знали, что я весь его, что я принадлежу только ему. Чтобы я это тоже знал. Но я не буду спорить, нет, я буду плавиться под его горячими пальцами и тихим шепотом просить, чтобы он наконец-то трахнул меня. И он трахнет, вколачивая в кровать и цепляясь за волосы, вынуждая смотреть в зеркало, на то, как его член будет исчезать в моей заднице, как я буду подставляться, умоляя трахать сильнее. Но все это — приятные моменты. На самом деле, я даже люблю вспоминать о таких вечерах, перебирая в памяти каждую деталь. Самое страшное случается дальше, потому что я всегда перестаю себя сдерживать, не могу следить за лицом. И, конечно, Ваня это замечает. И вот тогда мой кошмар становится реальностью: — Ну, что ты, Ванечка. Я люблю тебя, ты же знаешь. И я знаю. Знаю, что он любит. Вот такой вот своей ебаной любовью. И я его — тоже. И это точно однажды приведёт нас в ад. На часах семь вечера, так что я проверяю, на месте ли все необходимое, лёгким движением навожу бардак в ящике комода, сажусь на кровать и смирно начинаю ждать.