Через Призму Шуры шататься по Думской — правильно.

      Через призму Шуры шататься по Думской — правильно, колоть что-то в вену — тоже. Он порой вообще теряется, где же эта грань между «правильно» и «уже не очень». Для него сейчас любой способ получения удовольствия — что-то правильное и привычное. Курить он не пробовал, только что. И трахаться с кем попало тоже.       В редкие проблески адекватности и трезвости он конечно приходит к одной и той же мысли: лучше бы курил. А чуть позже, уже не совсем трезвым и адекватным, он приходит к логичному вопросу: а для кого лучше-то? Ему, например, лучше, когда в голове вместо зудящих мыслей и кричащей совести красивые картинки из-за дури, которую он только что принял. Миша говорил, что лучше, это когда бывшая столица не бухает и не колется в вены шприцом, который только что нашел где-то в парадной, но Мишу можно было и не слушать: он от адекватности тоже далековато ушёл.       В умных книжках, которые Шура когда-то читал, было написано про какие-то ценности, и про то, что приличный гражданин не должен уподобляться уличному пьянице. Саша был согласен с этим утверждением ровно до момента, когда стал таким же: пьяницей, но за то с квартирой на невском. С квартирой, полностью забитой пустыми (и не очень) бутылками, где в любой тумбочке можно найти заветный порошок. И не только его, в целом. И Сашу такой расклад очень устраивал. Точнее, Саша от такого бы нос воротил, а вот Шуре в этой квартире очень даже хорошо — всё самое важное под рукой.       Важное под рукой, а Миша уже который час маячит перед глазами. Думский по-началу пытался его выпроводить, но потом сдался — пускай маячит, если думает, что от этого будет хоть какой-то толк.       Толк был бы, если бы Московский принёс выпить, или они потрахались, в конце концов: что угодно, только не нравоучения о том, что наркотики — это вообще-то плохо, а принимать их — еще хуже. Шуру, по правде говоря, эти нравоучения мало ебали, но где-то там, далеко, сердце сбивалось с привычного ритма, потому что он приехал ради него: бухого и укуренного.       С другой стороны, приезжать его сюда никто не просил: более того, этот никто всеми силами показывал, что голубоглазым блондинам здесь не рады: пускай проваливают в свою столицу и не ебут мозги.       Разумные мысли в голове громко недоумевают, где же адекватный Сашенька подхватил ужасные слова, но Шурочка с недавних пор адекватность не сильно жалует, так что мысли очень быстро откатываются куда-то далеко, к совести и морали. Сейчас личной совестью некогда приличного Александра Петровича стал Мишенька Московский собственной персоной. Правда его, как и разумные мысли, хотелось запихнуть куда-нибудь подальше и не слушать.       Шура всё ещё хотел накидаться, но у него всё ещё была проблема, а проблемы с недавних пор он решает жестко и радикально: — Миш, съеби. —во-первых, думать не хотелось, а во-вторых, Шуре нужна была доза, а Миша получению желаемого очень сильно мешал.       Помутнённое подсознание твердит, что если б Московский не приехал бы к нему на квартиру, лучше было бы всем — Шуре особенно.       Через призму Шуры Миша вообще в этой квартире лишний, а через призму Миши Шуре пора завязывать.       Хотелось, правда, очень хотелось, чтобы Миша исчез так же быстро, как словленные галлюцинации, но не после заветного «съебись», не после целых нескольких секунд ожидания, Московский из квартиры не исчез: более того, он даже не сдвинулся с места. —Козёл— Думский уже давно перестал различать собственные мысли и то, что он произносит вслух: всё слилось в одну кашу, разбирать которую ему просто не хотелось.       А ещё ему не хотелось, чтобы в его квартире, в его чёртовой спальне находился кто-то, помимо него самого. Шуре хотелось думать: о том, как он до такого докатился, о прежних трезвых временах, и о том, где же, блять, найти закладку. Последнее, к слову, сейчас волновало больше всего. Московский думать мешал: ходил по комнате, пытаясь хоть как-то достучаться до того, кого сейчас в принципе мало что интересовало. Шура придерживается тактики, что если то, что тебе не нравится, игнорировать — оно уйдет, но Миша почему-то уходить не собирался. — Миша. — обрывает Московского где-то на середине очередного монолога о вреде употребления — я уже даже не прошу тебя съебаться. Просто закрой рот. Мешаешь.       Московский правда замолчал: возможно потому, что это было единственным почти связным предложением за вечер, которое кое-как Шура выдавил из себя. Ну ведь правда, мешает.       Он опять приходит к мысли, что было бы лучше, если б Миша хотя бы принёс выпить.       А потом мысли резко заканчиваются: Саша тупо пялится в стену, желая только, чтобы вся эта хуйня побыстрее закончилась.       Чтобы весь двадцатый век горел чертовым синем пламенем.