Любовь сильнее

– Гарри Поттер! Зал замер, а я подавился тыквенным соком, что отпивал в этот момент из кубка. – Гарри Поттер! – уже тише сказал Дамблдор и остро посмотрел на меня. Кто-то толкнул меня в бок и я еле встал, ноги были ватными. Моё имя, вылетевшее из Кубка огня, оглушило, шокировало, испугало. Я шёл через толпу и видел лица: осуждающие, недоумённые, хмурящиеся. Обернулся и будто поранился о жгучий взгляд Рона. Тот смотрел с таким выражением на лице, что вряд ли теперь возможны между нами дружеские отношения. А дальше начался такой ад, что я совершенно серьёзно начал задумываться о том, чтобы уйти из мира магии или просто уйти, совершенно серьёзно рассматривая самоубийство, как избавление от мучений. Драконы, Чёрное озеро, лабиринт. Те, кто придумывал задания – явно ненавидят подростков и желают проредить наши ряды. К третьему испытанию хотел лишь одного, чтобы всё это, наконец, закончилось. Потому что лучше адский конец, чем ад без конца. Когда кубок перенёс меня на кладбище, я даже не удивился. Лишь устало прикрыл глаза. Скорее бы. Хорошо, что я успел быстрее Седрика и, измотанный всеобщей ненавистью, небрежением и сумасшедшей гонкой по лабиринту, подавил свой благородный порыв разделить кубок чемпионов. Увидев Хвоста, змею и свёрток, от которого шрам взорвался слепящей болью, я будто оказался в собственном сне. После этого стало не страшно. После этого стало... любопытно. Хвост, несмотря на свою внешнюю убогость, вполне ловко управлялся с палочкой. Он прилепил дезориентированного меня к надгробию, установил огромный котёл, разжёг под ним огонь и начал заливать туда Агуаменти воду и зелья из флаконов. Некоторые явно были с расширенным пространством. Закончив с зельями, Петтигрю, дрожа от отвращения, вывалил содержимое свёртка в котёл с тихим плеском. Я увидел лишь тонкую ручку, сморщенную и когтистую. Точно, как в моём сне. – Кость отца, взятая без согласия, возроди своего сына! – из-под ног, прямо из земли, взвился небольшой смерчик праха и упал в котёл. Варево вскипело, реагируя. – Плоть слуги, отданная добровольно, оживи своего хозяина! – Хвост вытянул руку над котлом, закусил губу и рубанул по запястью. Я расширил глаза и видел, как в замедленной съёмке, как рассекает нож ткани, как белеет лицо Хвоста, как из прокушенной губы течёт кровь, а после рот разевается в пронзительном вопле. Потом услышал "бульк" и время вновь вернуло нормальный ход. Хвост, прижав обрубок к груди, стоял на коленях перед котлом, баюкал руку и шептал что-то. Кровь перестала хлестать, я сглотнул. Хорошо, что перед испытанием кусок не лез в горло, иначе меня бы уже рвало. Когда окровавленный, пошатывающийся Хвост подошёл ко мне, мне впервые стало страшно. Что он хочет от меня, сердце? Мне хотелось смерти, но не боли и мучений. Но он хотел всего лишь крови. Оставшаяся рука Петтигрю тряслась, он неровно и неаккуратно вспорол кожу на моём предплечье. – Кровь недруга, взятая насильно, оживи своего врага! – просипел Хвост. Он так орал во время членовредительства, что сорвал голос. По руке потекло тёплое, Петтигрю отбросил нож, приложил к ране извлечённый из кармана флакон, и начал ловить в него тонкую струйку. Каково же было моё удивление, когда я услышал тихий голос внутри себя. – Отдай свою кровь с любовью, как брату или отцу. И я отдал. Мне было жаль это несчастное существо, что принёс на своих руках Хвост. Этого скукоженного младенца, так рвущегося к жизни. Я в свои четырнадцать хотел только одного – умереть. Лорд же так рвался к жизни. И я подумал, отдавая свою кровь, что раз ему это так надо, он так хочет этого, то пусть берёт. Может всю сцедить. Меня переполнили печаль, сочувствие и любовь. Я готов был уйти. Я знал, что Лорд, воскреснув, первым делом убьёт меня. Я и так жил взаймы тринадцать лет. Пусть убивает. Мама и папа меня заждались. Когда над котлом поднялась высокая фигура и направила на меня палочку – я улыбался. Когда в меня летел зелёный луч – я улыбался. Когда проклятие холодным ветерком вторглось внутрь – я улыбался. Лишь когда от меня разошёлся круг света, смявший, распыливший новорождённого Лорда в прах – я закричал. Мой шрам жгло огнём, будто из головы вырвали кусок, из глаз хлынули слёзы, а меня самого настигло жесточайшее разочарование. Опять? Меня опять приговорили к жизни?!