Зыбучие Пески II: Миражи

      Ночь озарялась миллиардами звезд. Некоторые из них контрастировали с небом намного ярче, так, что казалось, словно какое-то небесное создание в спешке оставило за собой дорожку из сверкающих драгоценностей. С трудом оторвав взгляд от полотна мерцающих светил, она перевела его в сторону. Оказалось, даже ночная тьма была не способна скрыть насыщенно синие кусты роз, которые окружали со всех сторон и тем самым заботливо скрывали лежащую среди них фигуру от посторонних взоров. И все же одна пара почти таких же синих глаз неотрывно вглядывалась в лицо напротив. Но от этих глаз не исходило никакой угрозы – напротив, даже окутанные сейчас ореолом задумчивости, они излучали лишь тепло и любовь. Луна показалась из-за облаков, и чистый взгляд удивленно блеснул в её мягком свете как раз в тот момент, когда их обладатель произнес: - Катсуми, это не сон? Это действительно ты? Точно желая получить подтверждение своей догадки, он протянул вперед руку, и человек напротив ощутил щекочущее прикосновение к своей щеке. Это вызвало необходимость ответить, потянуться к нему, уверить, что он не ошибся. Тем не менее голос не слушался, онемевшие губы двигались, но ни звука не срывалось с них. Напряжение нарастало, казалось, голос должен вот-вот перейти на крик, однако тот застревал в горле, тело не шевелилось, и все усилия оказывались тщетными. Не удавалось даже произнести его имя. Светловолосый юноша, объятый бутонами сочных цветов, лежал совсем рядом – и в какой-то мистической недосягаемости. Он был такой же, как в их последнюю встречу: еще совсем мальчишка, юный и стройный, с непослушной и густой шевелюрой золотистых волос и небрежно откинутым воротом куртки. На груди, в такт его смольным зрачкам, поблескивала подвеска с полупрозрачным кристаллом.       Катсуми очнулась сидящей в своей кровати. Капли пота неприятно приклеили волосы к вискам; девушка чувствовала подсохшие слезы в уголках глаз и то, как тревожно и напряженно билось сердце в груди. Но не сразу поняла, что с соседней подушки за ней внимательно и не менее напряженно наблюдает два блестящих в полутьме глаза.       Наутро, наблюдая за шипением омлета на сковородке, Катсуми рассеянно улыбалась всплывающим в памяти картинам недавнего прошлого. Она старалась не допускать в мысли увиденный ночью сон, поэтому сознание активно перебирало фрагменты её последней встречи с коллегой по работе, которая жила неподалеку и потому они часто сталкивались во время прогулки с детьми. - Ух ты, какой большой уже! Так и хочется съесть этого карапуза. Катсуми всегда забавляли эти простодушные реплики: она и сама была готова откусить кусочек. - Да, время пролетит быстро, уже скоро сам пойдет. - И все-таки, как он похож на твоего мужа. Даже взгляд. - Да, я стала замечать за собой, что иногда даже путаю их имена. Катсуми заметила, как глаза расплывшейся в улыбке собеседницы застыли где-то у нее за спиной, и вдруг почувствовала чьи-то ледяные руки у себя на поясе. Она обернулась, уже прекрасно зная, кого сейчас увидит. - Ты сегодня рано, – отозвалась девушка, тем не менее ожидая получить хотя бы легкий поцелуй в висок или щеку. Не последовало. Впрочем, в этом он весь. Даже глаза отвел куда-то в сторону, как будто и вовсе мимо проходил и его ничего здесь не касается. - Да, короткий день. Ты забыла. Коллега, все еще стоявшая там, продолжала улыбаться, не сводя как будто восхищенных глаз с мужчины. - Как раз будет повод устроить семейный вечер и куда-то сходить, – предложила она. – А малыша оставили бы с родителями. Катсуми с ухмылкой покосилась на супруга. Она прекрасно знала, что он сейчас ответит. - Сегодня не получится. Нужно закончить кое-какие дела. На мгновение он буднично прижал к себе свою жену, бросил напоследок взгляд в коляску, и – Катсуми была готова поклясться – на его лице промелькнул намек на теплую улыбку. Когда он ушел, приятельница Катсуми тут же поспешила поделиться мнением, которое уже бывало озвучено не один раз и не только ею одной: - Ну точно со страниц какого-то романа сошел или с экрана фильма. Ослепительный красавец. - Хм, можно и так сказать, – Катсуми машинально покачивала ребенка в коляске, с умилением наблюдая, как тот внимательно изучает тесемки на капюшоне.       Её воспоминания унеслись ко дню, когда она случайно попала к гадалке еще до всех этих приключений. Девушка не планировала узнавать свою судьбу таким образом, да и попросту не верила в подобные вещи. Несмотря на это, в её памяти прочно закрепилась карта, выдвинутая перед ней со словами: «На горизонте маячит водный знак, питающий к тебе интерес. Но дальнейший исход будет зависеть от тебя и твоих решений». Катсуми опустила глаза: перед ней на прямоугольной картонке, именуемой одной из гадальных карт, сверкал позолоченный символ скорпиона. «Никаких водных знаков я не знаю», – скептически отвечала девушка. Но женщина напротив словно не слышала её, продолжая сосредоточенно вглядываться в свой расклад. После Катсуми практически не задумывалась об услышанном, пока однажды после судьбоносной встречи её не осенило. И именно тогда она вспомнила, о чем еще ей поведала предсказательница. «Сложный союз, однако. Вам словно постоянно что-то мешает быть вместе. Есть большая вероятность, что этот чувственный океан, эти степенные воды занесет сильным ветром, и они навсегда застынут. Тебе придется взвешивать свой выбор и свои чувства на весах». «Замёрзшие воды… Ветер… Взвешивать… Что за глупости она мне наговорила? Если речь шла о моих отношениях с мужем, то я не собираюсь ничего взвешивать. А холодным и диким он был почти всегда. И все равно он любит меня. Я знаю, что любит… хотя и не слышала этого больше с тех пор, как мы начали встречаться».       Около семи вечера хлопнула входная дверь. Катсуми, задремавшая на диване после домашней суеты и продолжительного младенческого плача, уже не слышала этого. Когда тонкая полоска света, что робко и вкрадчиво проникала в гостиную, наконец сняла с неё сон, девушка пригладила волосы и поднялась, чтобы проверить сына.       В спальне было на удивление тихо. Малыш сладко посапывал во сне, почти такой же, каким Катсуми его оставила, плотно закутанный в одеяльце. За исключением еще нескольких подушечек, кем-то заботливо разложенных по краю кроватки, и любимой игрушки ребенка, прижатой к боковой стенке. Приятно удивленная Катсуми перевела взгляд в угол комнаты. Знакомая рыжая голова, полуосвещенная тусклой настольной лампой, привычно склонялась над столом. - Сасори, я так крепко заснула, что даже не слышала, как ты вернулся. Как прошел день? - Как обычно, – был отрывистый ответ. Теплая улыбка сбежала с лица Катсуми. Несмотря на недавнюю заботу по отношению к сыну, её задевал сухой тон супруга и тот факт, что ей приходилось «общаться» с его спиной. - Может быть, ты хотя бы повернешься ко мне лицом? – Катсуми старалась держать себя в руках, однако сквозь обманчивую мягкость в голосе все-таки проступил угрожающий оттенок. – А то я плохо слышу твое бормотание. Устало глядя в кроватку, она услышала недовольное скрипение стула: Сасори нарочито резко оттолкнулся на колесиках от стола и теперь его утомленное лицо взирало на неё вызывающе, как бы спрашивая «ты довольна?» - У тебя что-то случилось? Последнее время ты какой-то дерганный сухарь. Она услышала его снисходительный смешок и вскинула голову. - Удивительно, что тебя стало напрягать это только сейчас. Катсуми долго и насуплено, как ей самой казалось, молчала, прежде чем собраться с мыслями для ответа: - Ты ошибся. Напрягает меня это уже довольно давно. Но, если бы ты снизошел до меня и вел себя чуть менее скрытно, может быть, ситуация хоть немного бы прояснилась. Пора бы тебе уже привыкнуть, что теперь ты несешь ответственность не только за себя и здесь уже не получится от всего откреститься и продолжать жить в «своем мирке». - Что ж, у тебя тоже есть свои тайны. Катсуми напряглась от возмущения. - Это какие же? Сасори не изменился в лице: раздражение жены не вызвало его удивления. Он наблюдал за ней с откровенной иронией на грани издевки, как будто весь этот разговор, а в особенности нарастающий гнев Катсуми, виделись ему всего лишь дешевым театральным представлением. Тем не менее, ответ на свой вопрос она так и не услышала. Вместо этого он снова отвернулся к столу. - Слушай, Сасори… Если ты больше не любишь… - Дело не в этом. Катсуми не удержалась и нервно фыркнула. - А в чем же? Раньше у тебя не было почти ничего, кроме твоей силы и таланта. Ты был преступником-единоличником, и не о ком тебе было заботиться, и никто не мог позаботиться о тебе. А теперь у тебя есть все: семья, нормальная, честная работа, дом, мирная жизнь… - … но такая жизнь не для меня. Этот мир не для меня. - Для того мира ты мертв, Сасори. И разве не ты сам предпочел такой исход? Не хотел быть один, не хотел вести бессмысленное существование. Тебе дали шанс… начать заново… обрести семью… Разве ничего для тебя не изменилось сейчас, когда твоя жизнь обрела...? Он снова оборвал её на полуслове: - Смысл моей жизни был в марионетках, в том, что я делал. Я здесь чужак, и ты об этом знаешь, хоть и пытаешься заставить меня искусственно полюбить «эту реальность». Ты сама живешь в иллюзии, Катсуми. - Вот, значит, как. Я-то думала, тебе нужна семья. Настоящая семья. На этот раз укор в голосе Катсуми прозвучал особенно подчеркнуто. На некоторое время в комнате вновь повисла пауза, нарушаемая лишь сдержанным дыханием находящихся в ней взрослых и мерным – ребенка. - Тебе этого не понять, - вдруг произнес Сасори. – Когда-то я уже привык быть один. Но то, чем я жил, что я создавал, давало мне вечную жизнь и могущество. Здесь я лишен этого, я просто человек, обычный смертный, среди таких же смертных, только еще более никчемных и пресных. Ты говоришь, моя прошлая жизнь была бессмысленной? – на пару секунд он почти утратил вялую степенность и с надменным шипением еще раз развернулся к жене. – Ты бы послушала, о чем говорят эти люди! Вот кто по-настоящему влачит бессмысленное существование. И я вынужден терпеть их возле себя на этой так называемой работе. - Если тебе не нравится твоя работа механиком, попробуй подыскать себе другую. Может быть, другая деятельность, в ином кругу тебе подойдет больше. Правда, мне казалось, тебе с твоей любовью к деталям и способностью создать или починить что угодно – это самый оптимальный вариант на данный момент. Ты бы мог устроиться в лабораторию и проводить медицинские опыты, но, боюсь, без профильного образования, без диплома, тебя туда не возьмут, как бы ты им ни понравился. - Дура. Если ты считаешь, что мой удел – чинить сантехнику и мебель, то твое место на кухне. При всем фантастическом самоконтроле тон Сасори просквозил таким уничижительным пренебрежением, что, как и всякая женщина, Катсуми сразу же буквально восприняла все на свой счет. Её терпение и выдержка в одно мгновение лопнули, и, чтобы сдержать поступившие к глазам слезы обиды и злости, девушка сорвалась на резкий полушепот: - Да зачем ты женился на мне, если все тебя так раздражает?! Думаешь, ты один собирался сделать это? Без тебя моя жизнь сложилась бы гораздо лучше! А ты, мало того, что сам всем недоволен, так еще и получаешь какое-то извращенное удовлетворение делать несчастливыми окружающих людей! Да никогда я общем-то не чувствовала себя по-настоящему счастливой рядом с тобой. - Закрой рот. Вздрогнув от грубой, но по-прежнему бесстрастной реплики мужа, Катсуми замолчала так же неожиданно для себя, как и повысила голос. Следом за этим последовал протяжно-нарастающий детский плач. Сасори неподвижно сидел, головой опираясь на согнутую кисть, но его прищуренные и сердитые глаза косились в сторону с долей нетерпения. Катсуми только теперь поняла, что все время, пока она говорила, Сасори смотрел туда, не избегая её прямого гневного взгляда, а лишь потому, что именно там лежал его еще минуту назад спящий сын. Мать рассеянно перевела взгляд в кроватку. Круги усталости особенно резко обрисовались в тенях от лампы на ее похудевшем, бледном лице. - Все из-за тебя,- проговорила она глухо, не заботясь о том, может ли расслышать её сидящий за столом. И, оставив сына на мужа, вышла из комнаты.       Плач долго не прекращался, и Катсуми уже готова была пересилить себя, чтобы вернуться в спальню, но тут все в комнате стихло. Своим телом девушка обездвижено грела охладевший диван, и перед мысленным взором ее стояло вялое, безучастное к ней лицо супруга, её первой любви и первого друга, и это выражение откликалось в ней острым негодованием и тошнотой. Она устала от этого, устала от отсутствия тепла и неумения идти на контакт не наученного проявлять любовь, но живущего с ней человека. А сегодняшние резкие слова в её адрес и вовсе шокировали до самой глубины. При любых обстоятельствах этот человек всегда выглядел так, словно ситуация неизменно находилась под его контролем, и именно он мог вертеть её исход, как ему вздумается. Как будто этому самоуверенному эгоисту и вовсе плевать на это, даже если решается его дальнейшая судьба. Может быть, и его собственная семья была всего лишь временной забавой в его руках?       Сасори молча стоял у кроватки младенца, и его затуманенный взгляд застывал на маленькой и пухлой фигурке сына, которого удалось успокоить только с большим трудом – не так быстро, как это получается у Катсуми. Он не был приспособлен к детям и их воспитанию и более всего осознавал свою бесполезность теперь, когда видел страх и отторжение в лице собственного ребенка по отношению к своему отцу. Раньше чужой страх и уязвимость могли вызвать у него лишь нечто наподобие собственного превосходства и власти. Но не теперь. Не по отношению к тому, что являлось его непосредственной частью. Отзываясь в нем неприятным ностальгическим чувством, это делало уязвимым его самого, Сасори. Навязчивое ощущение ненужности собственному сыну неохотно сменилось размышлениями о том, кем был его отец в родном мире.       Катсуми была права. Он действительно получил все, о чем когда-то мечтал, и был бы, наверное, счастлив, только теперь он давно не ребенок и жизнь слишком хорошо научила его не полагаться на земные привязанности. Тем более, выглядело очевидным, что все прошедшие годы он гораздо лучше справлялся с неодушевленными предметами, чем мог бы совладать с живым младенцем. Все казалось ему каким-то нереальным, ненастоящим – за время, проведенное в новой реальности, Сасори по-прежнему оставался диким и нелюдимым, по-прежнему использовал других людей в своих целях и по-прежнему проводил большую часть времени наедине с собой. Катсуми видела, но старалась игнорировать снисходительное и насмешливо-надменное отношение мужа ко всему, что делают, говорят и представляют собой окружающие. Хотя он очень редко снисходил до того, чтобы поделился с ней своими сокровенными мыслями, она слишком хорошо знала его манеру. А иногда ей даже казалось, словно подобным образом он воспринимал и ее. Тем не менее до сих пор она не догадывалась, насколько сильно все здесь ему опротивело и как часто он задумывается о своей прошлой жизни. Где он не был вынужден выслушивать детские крики и женские капризы.       Дверь в гостиную, где лежала Катсуми, приоткрылась почти неслышно, но она еще не спала и чувствовала чье-то присутствие. Некоторое время Сасори стоял в проеме, прислушиваясь к дыханию девушки, и, когда она шевельнулась, наконец приблизился к дивану. Катсуми замерла, пытаясь понять, не показалась ли ей мелькнувшая перед закрытыми глазами тень. Она медленно подняла веки. Лицо Сасори оказалось прямо на уровне ее лица, в каком-то полуметре от носа. - Я знал, что ты не спишь. - Уходи. Он помолчал, и в этой интимной тишине ей послышался его легкий вздох. - И об этом тоже догадывался. Ты так предсказуема, Катсуми. Мрачные темно-зеленые глаза Катсуми не оценили прозвучавшей иронии. - В таком случае ты знаешь, насколько мне сейчас противен, и я не хочу тебя видеть. Даже в темноте комнаты было заметно, как глаза девушки блестят в преддверии слез, но она продолжала мужественно смотреть прямо перед собой и её лицо оставалось ровным. Вместо ответа он уверенно, но с долей осторожности потянулся к её волосам рукой. Ему удалось только раз неловко погладить её голову, после чего Катсуми вдруг резко откинула от себя ладонь мужа. - Достали твои манипуляции. Он медленно опустил руку и только потом взглянул на нее в упор. - Хватит обижаться. Пойдем в спальню. Или ты собираешься и дальше гордо лежать здесь одна, на узком матраце? - Лучше так, чем там – с тобой. - Ладно. Извини меня. - Ты издеваешься надо мной? Действительно думаешь, что это будет так просто? Сасори наконец отвел глаза в сторону. - Хорошо. Что я должен сделать? - Убраться отсюда. - Так ты идешь со мной или нет? – спокойствие Сасори медленно перерастало в раздражение. Теперь блеснули его жесткие и темные глаза, вновь обращенные к ней. - Второй раз повторять не буду. - Ты плохо меня услышал? - Ладно. Он поднялся, и, пусть на секунду, но Катсуми успела пожалеть, что повела себя так упрямо: сейчас, в своем темном домашнем костюме, еще более усталый и растрепанный, чем обычно, он уже не казался ей таким уж ужасным. Но вместо того, чтобы уйти, как ожидала девушка, он вдруг резко нагнулся, и, прежде чем она успела опомниться, Катсуми оказалась у него на руках. - Ты с ума сошел?! Поставь меня сейчас же! Я тебе не твоя деревянная кукла! - Помолчи уже. Ребенка опять разбудишь, – глухо проворчал он, крепко удерживая упорно вырывавшуюся супругу. - Я не собираюсь с тобой спать! - Не сегодня, так позже, когда перебесишься. Какая разница. - Ставлю тебя в известность: завтра же я собираюсь подавать на развод. В его глазах показалось язвительное выражение. - Ну вот завтра это и обсудим. - Ты мерзкий игрок. Сначала ведешь себя так, словно тебе плевать на меня и сына, а потом играешь в какие-то игры, как будто существуют только твои желания. - Катсуми… - Что? Опора под ней внезапно исчезла, и девушка резко плюхнулась на кровать. За яростным спором она едва ли заметила, что Сасори уже принес её в спальню. Как ни в чем ни бывало он включил прикроватную лампу, и теперь она отчетливо видела выражение его лица, взирающего на нее сверху. - Еще раз скажешь что-нибудь подобное и будешь наказана. Катсуми злобно покосилась на него исподлобья, но едкое замечание так и не сорвалось с её языка. Затем покусанные от напряжения губы искривились в невольной усмешке. - Да неужели? В таком случае я буду повторять это снова и снова. Возможно, причиной тому послужили сказанные слова, но он вновь потушил свет. В резко воцарившейся полутьме Катсуми понадобилось несколько долгих секунд, чтобы наконец разглядеть блестящие в лучах Луны глаза Сасори. Он уже не стоял у кровати – его голова практически поравнялась с её лицом, а длинные пальцы рук практически касались её упершихся в покрывало ладоней. Катсуми мысленно поразилась подступившему к лицу жару. Неужели она так отвыкла от близости собственного мужа, если все внутри нее вдруг так неконтролируемо сжалось от волнения? Казалось, он каким-то образом заметил это, отчего на его только что плотно сжатых губах нарисовалась покровительственная, но теплая усмешка. Он, в отличии от нее, удивленным не выглядел. Катсуми прикусила губу с досады и смущения. - Я знаю, ты ведь просто забавляешься со мной. Он продолжал молча рассматривать её лицо в темноте, хотя губы его теперь растянулись в хмурую линию. На таком расстоянии она никак не могла спрятать свою слабость от этих глубоких, проницательных глаз. - Ты давно не воспринимаешь меня ни как личность, ни как женщину. Для тебя я просто доступный и удобный способ расслабиться. Вместо ответа Сасори протянул руку к её щеке. Холодные пальцы легко дотронулись до её кожи где-то на уровне виска, невольно заставив девушку вздрогнуть, и только тут она поняла, что он пытался смахнуть застывшую у ресниц слезу. - Сасори… - Стал бы я тратить время и, как ты говоришь, «расслабляться» с тем, кто мне неинтересен? - Неужели ты совершенно не понимаешь, почему я так говорю? Даже в твоих обозначениях происходящего… в том, как ты подбираешь слова, я не вижу ни капли настоящих чувств. - Если ничего не видно, это не значит, что ничего нет, – он помолчал, – Закрой глаза. Она только успела зажмуриться, когда кровать деликатно скрипнула, и его осторожное дыхание обожгло её где-то совсем близко. Катсуми не шевелилась и не сопротивлялась, и следом ощутила его расслабленно-мягкие губы на своих. А затем… … он отстранился. Катсуми все еще чувствовала немного напряженное дыхание мужчины у своего лица, и для нее оставалось загадкой его непостоянное поведение. - В чем дело, Буратино? Почему ты внезапно одеревенел? Она сама подивилась тому, что нашла в себе силы что-то произнести. Но еще большее замешательство у нее вызвал смешок Сасори. Он придержал её щеку ладонью, а затем снова поцеловал. Когда его голова склонилась к её шее, девушка испустила легкий вздох. - Ну же, скажи что-нибудь. Но Сасори упорно продолжал хранить молчание и обжигать её кожу чувственно-осторожными прикосновениями губ. Горячие поцелуи чередовались с холодными ладонями, создавая некий диссонанс внутри неё. На этот раз он не спешил. И эта его странная сдержанность наполняла ее мысли туманом: обычно подобное происходило между ними так же быстро, как и возникало; Сасори всегда куда-то торопился, словно вместо настоящей страсти она вызывала у него лишь потребность унять остатки энергии и выполнить долг. Он мягко отклонил её голову чуть назад, и она ощутила щекочущее прикосновение на уровне ворота своей рубашки. Рука Сасори ловко скользнула по груди девушки, и верхняя пуговица тут же лопнула. Мужчина нарочито небрежно оголил правое плечо своей жены. Ей показалось, будто он разглядывает её, как инструмент перед виртуозной игрой или настройкой. Она не сдержала улыбки. - Что ты на меня так смотришь? Он отреагировал короткой усмешкой с оттенком самонадеянности. - Давно не видел. Такой. - Какой-такой? – Катсуми почувствовала, как все её лицо против воли заливает краской. Благо, в комнате стояла достаточная темнота, чтобы это не выглядело таким заметным. Но, словно чувствуя её состояние и преследуя цель добить окончательно, он произнес: - Разве я не имею права смотреть на свою жену? Сердце Катсуми забилось особенно гулко и тяжело, когда, ведомая внезапным порывом, она сначала расстегнула оставшиеся пуговицы верха, а затем неуверенно взялась за лямки своей шелковой майки. Сидящий напротив продолжал нетерпеливо перемещаться глазами по складкам её одежды то вниз, то вверх, но во всей его напряженно-неподвижной фигуре она могла различать только непонятный блеск зрачков. Он определенно заметил, что её грудь стала вздыматься выше, свидетельствуя о взволнованном дыхании, а затем… она скинула последнее препятствие между ним и её телом. Он не изменился в лице. Понаблюдав за ней еще всего пару секунд, наконец он протянул руку вперед. Катсуми, ожидая почувствовать его ладонь на своей груди или талии, зажмурилась, словно это происходило впервые. Но вместо этого пальцы Сасори оказались на ее волнистых волосах, которые он тут же бережно откинул, нарочито задев край чувствительной скулы. Она вновь откинула голову и заулыбалась, почти не открывая глаз. Ресницы её затрепетали от неожиданности и вместе с тем удовольствия, когда муж все-таки сжал её за левое ребро и притянул к себе ближе – его дыхание и древесно-сосновый аромат обвил и одурманил все её существо. - Все еще играешь со мной? Как кошка с мышкой? – издала она хрипло-низким от предвкушения и забавы голосом. Он хотел было поправить: «как мастер со своей марионеткой», но, зная, что за этим последует, на этот раз решил вовремя попридержать язык. - Что поделать – вздохнул Сасори, смахивая еще один локон с блестящей ключицы своей жены, – Если эта мышка – единственная, кто его волнует. - Правда? Я тебя волную? – на секунду она вновь стала серьезной. Он еще раз бросил смеющийся взгляд в её расширенные и мерцающие в Лунном свете глаза и ничуть не поразился, хоть и приятной, доверчивости девушки. Однако, уже к его искреннему удивлению, собственный голос подвел его: - Д-да. Катсуми со все нарастающим волнением уловила всего в одном его слове внезапный трепет и покорность, чего не замечала в его речи почти никогда раньше. Уже нетвердой рукой он поднес её ладонь к своему лицу. - Катсуми, – из-под пальцев девушки на неё в упор сверкнуло два темных глаза. – Я хочу… хочу, чтобы ты всегда была моей. - Твоей… игрушкой? - Моей женщиной. На пару мгновений девушка отвела глаза в сторону, боясь не сдержать глупый смех, и затем еще раз встретилась с ним лукавым взглядом. Он смотрел на неё немного сверху, с оттенком красноречивой иронии. Катсуми мысленно сделала вывод, что он находит её кокетливое поведение забавным. - Я ведь и так твоя. Не отрывая от неё глаз и попутно избавляясь от рубашки, Сасори не переставал плутовато улыбаться. Но почему-то от этой улыбки Катсуми передавалось какое-то мрачное чувство недосказанности. - Только моей, Катсуми, – уточнил он, и, несмотря на присущую ей сообразительность, девушка не сразу различила в игривой, на первый взгляд, фразе поданный намек. И, когда она увидела игру теней на его обнажившихся плечах и торсе, когда в полутьме вновь сосредоточенно сверкнули его глаза, её все не отпускала какая-то безмолвная тайна, возросшая между ними после его слов. Катсуми ласково погладила его по груди и ребрам и тут осознала, что он почти не дышит. Едва девушка успела открыть рот, чтобы выразить свое беспокойство, как он вдруг накрыл её ладонь своей, сжал и склонился к ней головой. В следующее мгновение она даже не почувствовала – её накрыло его неожиданной страстью сначала в глубоком, почти неконтролируемом поцелуе, а затем и в полном слиянии их тел. Это произошло так внезапно и быстро, что она сдавленно ахнула. И, чем больше нарастало невидное глазу пламя рыжеволосого мужчины, тем более возрастало тревожное предчувствие в душе Катсуми: ей казалось, он пытается поглотить её полностью, выбить всякую иную мысль из её головы, всецело взять над ней власть. Подобная резкая перемена – плавное полыхание свечи, обернувшееся ослепительно-жгучим пожаром – испугало и вместе с тем довело её до полного исступления, так, что она оставалась не в состоянии произнести что-либо разборчивое. Она могла видеть перед собой только его глаза – безумные, глубокие и гипнотизирующие, горящие огнем нераскрытой загадки.       Наконец, когда он разжал цепкие объятия и перекатился на спину, она почувствовала себя окончательно обессиленной, и какое-то время они просто лежали – он, мрачно откинувшись на подушку; она, осторожно переместившись к нему на грудь, – и каждый думал о своем. Стеклянный и неподвижный взгляд мужа озадачивал Катсуми, и назревавший в её голове вопрос перебивало только громкое и хаотичное биение сердца Сасори. Несмотря на данное противоречие в его настроении и противопоставлении физиологического душевному, буйная мелодия в его груди странным образом убаюкивала её. И уже в полудреме она, уже почти не вникая в происходящее, все же машинально высказала то, что вертелось на языке: - Так ты… действительно хотел бы вернуться туда, откуда пришел, и оставить нас здесь? Он не сразу ответил, и Катсуми пришлось еще побороться с навалившейся на неё усталостью. - Забудь. Забудь, что я говорил. Выкинь это из головы. - Но как? Было не похоже, чтобы ты шутил. Ответа она не услышала. Потому что уже провалилась в сон.

***

      Её снова окружили цветы. Только теперь это были лепестки пастельной сирени и они кружили в спиральном вихре, закручиваясь и танцуя в воздухе до двух метров над землей. Она слышала чей-то заливистый смех, и этот смех был знаком ей. Катсуми тоже смеялась, подхваченная вместе с цветами, но уже не ветром – человеком высокого роста с голубоватым, полупрозрачным, точно горное озеро, кристаллом на груди. Все казалось естественным, словно она всегда была здесь, с ним, и все прочие беспокойства растворились в памяти, как сон. Но в какой-то момент её охватила навязчивая мысль, что явно выбивалась из происходящего, точно на самом деле её обладательница находилась очень далеко отсюда. «Как ты? Где ты сейчас, Наруто?» И тут же воскресшее воспоминание отдавалось в ней эхом: «Это я никогда тебя не забуду». «Катсуми! Ну зачем ты это сказала?» Его глаза, такие чистые и глубокие, проникали в самую суть души – перед ней вновь был он, такой же растрепанный и прямолинейный. Такой же упертый… тот, кто никогда не сдается. И тот, кто сдался единственный раз, когда отпустил её. Видение рассеялось, и образ смеющегося человека растаял вместе с ним, обернувшись мириадами маленьких лавандовых лепестков.

***

      Катсуми разбудил яркий луч солнца, что пробивался через тонкую штору в окне. Девушка нехотя склонила голову набок, и заспанные глаза обнаружили на соседней подушке пышную ветвь сирени. Катсуми протянула руку, как будто пытаясь убедиться в их подлинности. Мягкие. Кажется, на некоторых цветках даже осталась роса.       Катсуми улыбнулась и потянулась в кровати. Ночной сон забылся еще задолго до пробуждения. Но внезапно вид этих цветов разворошил ей память, и в сердце у неё что-то неприятно дрогнуло.       Катсуми не верила, что сновидения, даже при сильном желании, могут обретать подобную материальность практически сразу, будь даже этот сон вещим. Тогда кто оставил здесь эти цветы? Самая первая мелькнувшая у девушки мысль была несомненно ошибочной. Катсуми отмела её еще до того, как до неё дошло, что так изысканно небрежно – лепестки и листочки были разбросаны по подушке, включая ползущих по ней двух божьих коровок, в какой-то впечатляюще художественной композиции – и вместе с тем бесшумно, ибо спала она чутко, это мог сделать только её муж. На секунду Катсуми стало не по себе от интересного совпадения. Но она быстро отогнала мысли об этом, посчитав, что просто себя накручивает. Возможно, ей снилась вовсе не сирень, а какая-нибудь гортензия или что-то вроде того.

***

      Вечер Сасори проводил за письменным столом. У него имелся свой личный кабинет и даже специальная настольная лампа, которую выбирал он сам. Сейчас он занимался починкой какой-то мелкой детали и потому задумчиво и сосредоточенно вертел её в руках, прикладывая инструмент то с одной, то с другой стороны, и периодически подносил к носу лупу, необходимую для более основательного осмотра промежуточного результата. Последнее время он брался почти за любую работу, и часто это была работа разноплановая, но в основном связанная с тонкостями функционирования техники или предметов быта. Однажды он работал даже барменом в ресторане. И у него даже очень неплохо выходило мешать коктейли – вкусами и ощущениями клиенты всегда оставались довольны. Но стабильная неприветливость и сухость в общении поспособствовала его скорому увольнению. Да, работа с людьми ему не подходила. Он хорошо разбирался в них, но кому понравится, когда кто-то с легкостью разбирает все твои слабые стороны, точно автомеханик на автозапчасти? Чаще всего Сасори держал свое мнение при себе. Но его полуироничный, а порой жесткий и высокомерный взгляд и емкие завуалированно-двусмысленные реплики иногда выводили людей из себя. То ли дело работа с неодушевленным предметом – здесь он был настоящим богом и мог дать волю фантазии. Любой предмет из-под его руки – неважно, в каком он был состоянии до – выходил совершенно новым и усовершенствованным, как будто мастер знал какую-то тайную лазейку, скрытый элемент, неведомые обычному человеку.       Но сегодня Сасори гораздо больше волновала не оплата очередного шедевра или процесс его починки – глядя на причину поломки – покрывшуюся ржавчиной железку,– он задумался о том, что даже неодушевленная техника имеет свой срок годности, и если вовремя не заменить особо важную деталь, вскоре все проще будет выбросить на помойку. Как ни странно, организм человека устроен практически по той же системе: ученые придумали способ заменять нефункционирующие органы, но, если из строя выйдет сразу несколько – исправлять что-либо уже бесполезно. Чаще всего органы, как и детали любого компьютера или части жилого дома, изнашиваются от времени – иначе говоря, от старости. Так и он когда-нибудь уже не будет таким, как прежде, привлекательным, молодым, сообразительным и выносливым. Ровно как этот ржавый гвоздь, непригодный для дальнейшего пользования, в его руке, заржавеет и он сам. И все же, когда дело касается неодушевленного, даже если он заменит десятки гвоздей, досок, кулеров и процессоров – даже если переделает предмет до неузнаваемости, оставив прежними лишь некоторые, единичные элементы – любой предмет теоретически подлежит возвращению к жизни. Кому какая разница, как сильно он изменится? А человек... Кто придумал, чтобы у человека имелся разум, было сознание, была душа? Каким бы самоуверенным ни считал себя мастер, все это – единственное, что находилось вне досягаемости и что он был не способен заменить. Умерший умер, как ни крути. Пришедший на замену прежнему уже не тот – у него другие мысли, другие чувства, устремления и идеалы. Если бы только удалось вернуться в мир, где все течет по другим законам… он бы мог попытаться провернуть то, что уже делал много лет назад. И тогда вернулось бы все – прежнее могущество, страх и уважение врагов, вечная жизнь и молодость, азарт от новых сокрушительных побед и власти над жизнями и… прежняя свобода. При мысли о последнем пункте Сасори нахмурился. Держал ли его чем-нибудь этот мир? Мысленный образ невольно нарисовал ему черты Катсуми. Сасори все чаще склонялся к выводу, что действительно не способен сделать её счастливой, и возможно на самом деле она нуждается в чем-то другом. Пускай сама еще не до конца осознает это - ему данный факт представляется предельно ясным. Он все не мог понять, что их, настолько разных и едва ли совместимых, держало вместе на протяжении стольких лет. И, несмотря на это, Катсуми прошла с ним немалый путь. К тому же, она подарила ему сына – часть и продолжение него самого, равносильное созданию его творений. Но… такое же не вечное, как и он сам. Непривыкший к семье и обычно проводивший время в «своем мире», молчаливом, неодушевленном, он и самолично, казалось, едва не лишился души и способности быть человеком. Он никак не мог свыкнуться ни с детским плачем, ни со смехом жены, ни с шумной возней на кухне – временами все это наполняло его сердце неизведанным теплом, но и тайно надоедало, а порой выводило из себя и озадачивало его, как будто то же самое способствовало непривычной безоружности. Иногда Сасори ощущал себя обнаженным до костей, без защиты своей вооруженной армии и брони. Двойственность собственных чувств и возникающая зависимость от них напрягала его.       Эта мысль долго не давала покоя мастеру, возвращаясь вновь и вновь и нагружая все с новой и новой силой. И в конце концов, его мозг начал сам, будто и неосознанно, рисовать в воображении механизм, способный перемещать физический объект во времени и пространстве. В промежутках между работой Сасори тщательно изучал здешние законы физики и механики, проводил эксперименты и просчитывал риски и вероятности. В какой-то момент воображение приобрело уж слишком объемную форму, и к созданию сего фантастического шедевра как-то машинально присоединились и руки. Может быть, он наивен, но должен же быть хоть какой-то, пусть малый, шанс переместиться обратно, если нечто уже проделывало с ним такой переход раньше? В прошлый раз это случилось после его фактической смерти, когда его тело рассыпалось в прах, а затем каким-то образом соединилось воедино здесь. Возможно, если его машина сможет расщепить тело на молекулы и телепортировать каждую с такой колоссальной скоростью, чтобы не убить его…       В комнату вошла Катсуми. Сасори качнул стул на колесиках на 180 градусов и тем самым развернулся к ней лицом. Секунду назад его рука незаметно сдвинула схему расчетов под рабочий ежедневник. Жена подошла к нему, чтобы поинтересоваться, что он будет на ужин. Её сияющие после прошедшей ночи глаза весело и кокетливо вглядывались ему в лицо, как будто ждали каких-то особенных слов или у неё был заготовлен какой-то сюрприз. Сасори понял, что она все еще ни о чем не догадывается. Конечно, он не сказал ей. Иначе это стало бы глупейшей ошибкой в его жизни. Пусть думает, что у них все по-прежнему. - Все работаешь, мой трудоголик? – улыбнулась она, подступая к нему еще на шаг, так, что ему пришлось поднять голову выше, не упуская из внимания её лицо. Как девушка успела заметить, его полусонный взгляд по-прежнему был завуалирован некой тайной вне её понимания. Сасори улыбнулся краем губ. - Тебе больше нравится, когда я бездельничаю? - Со мной ты никогда не бездельничаешь, это невозможно. Его руки расслабленно висели вдоль тела, и оно истомно и устало откинулось на спинку стула. Катсуми склонилась к мужу, и тот спокойно принял её продолжительный поцелуй. Через полминуты, увлёкшись порывом, девушка устроилась у него на коленях. Она с удовлетворением почувствовала его руку у себя на округлости бедра и изгиб улыбки, ощущаемый в непрерывном поцелуе. Она отстранилась, откидывая надоедливые волосы с виска, и вгляделась в его лицо с нотками темно озорных искр. Он тоже почти не отрывался от её глаз, но совсем по другой причине. Всего на секунду в его – промелькнуло мрачное чувство, и ему пришлось отвести их. Но Катсуми успела заметить это. - Ну-ка, дай посмотреть, над чем ты так усердно трудишься. Усердно скрывая свое смятение, она засмеялась и попыталась заглянуть ему за спину, но он вдруг поднялся, вновь прижал её к себе и страстно поцеловал.       Тот факт, что его жена далеко не дура и в любой момент может узнать о его планах, заставляло его всегда быть начеку и не терять бдительность. Вместе с тем имелась и другая проблема, беспокоившая его собственнические чувства.       Катсуми мягко попыталась вырваться из объятий мужа, чтобы все-таки спросить, ждать ли его на кухне, но тут он ловко развернул её спиной к столу и, сдвинув одной рукой все ненужное, усадил на него. Катсуми поняла, что сегодня Сасори есть не хочет. - Что это с тобой? – засмеялась она, кладя руки ему на плечи для равновесия. Он задрал голову к ней. С лица мужчины не сходила полурассеянная ухмылка. - Может быть, я хочу выбить всю дурь из твоей головы? – как бы промежду прочим проворковал он, что тут же сбило девушку с толку. - Какую еще дурь? Ты все еще втайне злишься из-за вчерашней ссоры? – Катсуми весело вздернула четкой бровью, на самом деле не замечая в его поведении никакой обиды. Его легкие, но хаотичные поцелуи в шею и движения ладони, ласково и почти невесомо скользившей по бедру, побуждали ее периодически вздрагивать. Когда, отпуская самообладание, он едва уловимо выдохнул ей в висок, кровь резко прилила к голове и груди девушки. Сердце ускоряло свой ритм. – Кстати, спасибо за цветы. Ты настоящий колдун! Мне кажется, я даже видела их сегодня во сне. Игривое настроение Катсуми и восторг от внимания мужа не сразу дал ей понять, что что-то резко перевернулось в нем. Ведь именно на этих словах он вдруг изменился в лице и скрыл свои глаза под челкой. Голос его тоже зазвучал не сразу, но это был уже совсем другой тон. - А что еще было в твоем сне? Нутро Катсуми обдало холодом. - Я… сейчас уже не вспомнить. - Это ложь. - Да как ты… - он отпустил её, и побелевшее лицо Катсуми вновь перебросило в жар. – С чего ты взял? Он взглянул на неё исподлобья, и в этом взгляде она с неудовлетворением и болью отметила для себя оттенок презрения. Когда он отступил, словно с намерением оставить её в комнате наедине с собой, девушка удержала его за рукав. - Почему ты так себя ведешь? На что ты злишься? - Я не злюсь. Мне все равно. Вспыхивая гневом и недоумением, Катсуми процедила сквозь зубы: - По тебе не скажешь. Непонятно только, зачем тогда ты принес эти цветы, если планировал опять со мной поссориться? Он быстро развернулся к ней: - Надеюсь, все же лучше, чем те, что дарит тебе твой ночной посетитель. Его ледяной, разочарованный взгляд сверху вниз пробрал её до костей. Секунду девушка пребывала в ступоре, и её рука, вцепившаяся в локоть Сасори, безвольно повисла. Тут до неё дошло. Когда он вновь повернулся к ней спиной, девушка спрыгнула со стола и неловко обхватила его за спину: - Сасори! Успокойся. Это ведь всего лишь сон… В ответ он всего лишь усмехнулся, как бы говоря: «Думаешь, я бы обратил внимание на какой-то дурацкий сон, если бы дело было только в этом?» Все стало ясно. Теперь у странного поведения Сасори и недопонимания между ними появилась вполне осязаемая причина, и Катсуми поморщилась, представляя, что каждый раз, когда ей снился похожий образ, она звала его не во сне, а по-настоящему, и все это время лежавший с ней рядом не спал и слышал все. Самое главное, она никак не могла объяснить, почему это происходило с ней тогда, когда она была совершенно уверена, что любит своего мужа. После небольшой паузы, понимая, что ответа все-таки не последует, Катсуми совершила последнюю попытку его переубедить: - Если бы я намеревалась изменить тебе, я бы давно открыто поставила тебя в известность. Ты знаешь, я не из тех людей, что будут ходить вокруг да около и делать что-то за спиной. Глухой, но по-прежнему спокойный издевательский голос наконец раздался где-то из-за спины: - Оставь меня одного. У меня нет времени и желания устраивать с тобой разборки. - Что ж, я не стану тебе навязываться, – она опустила руки и отступила назад с недовольным вздохом. По порывистому взмаху кистей было заметно, что слова давались ей с явным трудом. – Если ты думаешь, что мне с тобой плохо потому, что я недавно высказала, то это не совсем так… точнее, это совсем не так. Ты по-прежнему дорог мне, пусть тебе сейчас трудно в это поверить. Но, если... я все еще хоть немного дорога тебе, может быть, нам все-таки удастся поговорить? Он молчал. Глаза её были опущены, и в этот момент она представила движение его тела и почти на самом деле почувствовала, как он прижимает её голову к своему плечу. Она вообразила, как едва встревоженно бьется его сердце и как при том окутывает его успокаивающий, как легкое журчание воды в ручье, запах. Она не видела, как он оглянулся через плечо. Мог ли он думать о том же? Во всяком случае, вместо этого Катсуми услышала ровный, размеренный голос: - Говорить здесь больше не о чем. Когда она подняла разочарованный взгляд, ей предстал уже его рыжий затылок. Больше ничего он так и не произнес.

***

      К концу месяца работа над машиной Сасори была завершена. Во время процесса ему приходилось прятать её в кладовке и хранить ключи у себя, аргументируя это тем, что там сейчас много хлама с работы, который не следует трогать. Катсуми с раздражением относилась к его очередным обещанием убраться там, и вообще где-то надо было хранить прочую домашнюю утварь. Но в связи с готовкой и уходом за младенцем у девушки оставалось не так много времени на другие домашние дела, и она всякий раз с молчанием удалялась. Однажды она даже допустила мысль, что он прячет от нее в кладовке какой-то сюрприз, и это немного смягчило её отношение к происходящему.       Однако «сюрприз» Сасори пошел далеко не по плану. В ту ночь, когда Катсуми особенно утомилась и сон её был не так чуток, она не могла почувствовать и заметить, как место с ней рядом пустует уже несколько часов и как из соседней комнаты льются потоки голубоватого света.       Когда после продолжительной возни Сасори наконец удалось запустить свою машину, он ликовал: то было написано на его обычно ровном лице. Однако, прежде чем испытать её, он вдруг оглянулся на приоткрытую дверь.       Голова Катсуми опрокинулась на простынь где-то между их двумя подушками, её волосы разметались, частично закрыв виски и рот, и на её щеке поблескивал отсвет из коридора. Лица Сасори, который уже стоял у кровати, на мгновение коснулась теплая задумчивая улыбка. Катсуми оставалась привлекательной даже такой, с беззащитно откинутыми руками и приоткрытым ртом, с маленькой бежеватой ступней, выступавшей из-за их смятой простыни, с силуэтом своего изможденного тела, скрытого под ней. Он отрешенно провел рукой по её как будто доверчиво раскрытой к нему ладони и перевел немигающие глаза на лицо своей супруги. Катсуми закрыла рот и вдруг склонила голову набок, так, что волосы заслонили ей пол лица. Несмотря на это Сасори удалось разглядеть между темными локонами блеснувшую на её губах сонную улыбку. Это заставило его невольно, но ненавязчиво сжать лежащую на подушке ладонь. Веки его устало опустились, и так, что зашелестела одежда, он медленно нагнулся к ней. Наверное, ему следовало бы приложился губами к её щеке, как делают все нормальные мужья. Но что-то остановило его от подобного жеста. Еще проснется и будет задавать вопросы.       Когда он почти переступил порог комнаты, неслышно и быстро преодолев расстояние от кровати к двери, она вдруг произнесла его имя. Сасори обернулся. Катсуми все еще спала, и её губы все еще двигались в уже неразборчивом шепоте. Веки стоящего в проходе были по-прежнему печально опущены, и он долго смотрел на то, как она снова перекатывается на спину и бормочет нечто невразумительное, с выражением тоскливой решительности. Вскоре полоска света в проходе совсем прервалась дверью, и в проеме уже никого не было.       Наутро Катсуми встала с постели с ощущением, что ей снилось инопланетное вторжение. Но, пытаясь напрячь голову, она так и не успела воскресить в памяти увиденное сновидение: из кухни вывернул как будто нарочито повеселевший муж. На протяжении всего дня он оставался подозрительно притихшим, в то время как с лица его не сходила немного беспечная, но неоднозначная улыбка. При всем этом его застывший в одной точке взгляд, словно сконцентрированный на какой-то идее или мысли, даже на расстоянии передавал ей ощущение его непонятной энергичной решимости.       В таком неясном безмолвии и туманных полуулыбках прошло больше недели. Катсуми не решалась первой начать с ним разговор после их неприятного "столкновения" не только из гордости, но и опасаясь, что его переменившееся настроение может быть связано с чем-то на стороне. Однако в один из дней, когда солнце вновь зашло за горизонт и квартиру окутало умиротворенной тишиной, Катсуми внезапно очнулась. Кажется, это был кошмар, причем весьма жуткий: сердце ее тревожно колотилось еще некоторое время после пробуждения. Окончательно придя в себя, она обнаружила возможную причину беспокойного сна: в соседней комнате что-то ненавязчиво, но заметно мигало.       Девушка медленно поднялась с постели. Свет из коридора таинственным образом манил и обволакивал, точно она все еще пребывала во сне, и голубовато-белые лучи живыми пальцами тянулись к ней, танцуя, искрясь в едва различимых пылинках в воздухе. Когда Катсуми протерла глаза и толкнула дверь в кабинет, ей пришлось снова их протереть: в дальнем углу комнаты вибрировал и рассыпался в неоновом свете подернутый рябью портал. С обеих сторон к нему крепились железные изогнутые приспособления, а снизу выделялась небольшая платформа. Первой мыслью Катсуми было позвать Сасори и выяснить происхождение сего «произведения», но слова застряли у нее на языке. Она быстро догадалась, что – если это действительно то, о чем она думала – он мог быть уже по ту сторону.       Катсуми встревоженно огляделась, как будто в поисках возможных зацепок или помощи. Если бы не маленький сын, она бы скорее всего приняла решение последовать за горе-супругом. Но теперь чувствовала себя совершенно растерянной. Потому, озабоченная смятением, она не сразу сообразила, что в подозрительном безмолвии комнаты что-то внезапно скрипнуло. Когда она наконец дернула головой, прислушиваясь к постороннему звуку, сзади её слишком резко накрыла чья-то тяжеловесная тень.       Грубые руки клешнями сдавили хрупкую шею и ребра молодой женщины, но ей удалось прищемить пальцы напавшего ударом пятки и пихнуть его в грудь локтем. Это ослабило хватку, но на слишком короткое время: сбоку пристроился еще кто-то, и вырывающаяся Катсуми оказалась стиснута с обеих сторон. В яростном отчаянии она почувствовала, как её сжали за локти, затем за талию и наконец почти всю видимость и возможность свободно дышать заслонила чья-то потная широкая ладонь. - Держи её! Быстрее, усыпи её – эта девка доставит нам лишних проблем. На фоне нетерпеливого шипения незнакомых голосов она услышала надрывающийся и нарастающий крик своего ребенка из соседней комнаты. Но уже ничего не могла сделать, плечо пронзила какая-то острая боль, а затем все её силы куда-то испарились и все предательски поплыло перед глазами. Из последних крупиц самоконтроля Катсуми вновь совершила попытку вырваться из цепких объятий и выкрикнуть имя своего мужа – единственный возможный шанс на спасение, - когда с ужасом услышала, как один из вломившихся в квартиру приказал другому «заткнуть» младенца. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание полностью отключилось – это семейное фото в позолоченной рамке и ровно взирающее оттуда, с вершины комода, лицо человека, который жил с ней, делил постель и заботы и который создал эту машину – чтобы сбежать.

***

      На заре вместе с первым лучом солнца комнату озарил мистический свет портала меж стиснувших его железных колонн. Человек, выступивший оттуда, заставил "электрическое полотно" подернуться рябью и, дернув переключатель, проследил, как переход вспыхнул шипящими исками в последний раз перед тем, как окончательно потухнуть. С возникшей после этого тишиной он замер на пару секунд, отчего весь облаченный в темное походил на худощавую тень напольной лампы. И только медно-медовый перелив волос, казалось, играючи перекатывал солнечные блики раннего утра. Первое, на что упал внимательный взор - это треснувшее стекло внутри рамки для фото с застывшими на нем фигурами небольшой семьи: молодой мило улыбающейся женщины с непосредственно радостным младенцем на руках и мужчины с приятным, но как будто отсутствующим выражением лица - его самого. Он задержался взглядом на своей жене, на контрасте искренне задорной улыбки и при этом неумолкающей грусти в её вдумчивых глазах и на том, как смешно и по-детски она обнимает своего маленького богатыря. Словно не мать, а старшая сестра, настолько хрупкая, что едва способна удержать его и сама едва видна за ним.       В иных обстоятельствах Сасори, все еще стоявший посреди комнаты, вновь бы мысленно провел противоречивую параллель: теплое удовлетворение, внезапно накрывшее его, никак не вязалось с упрямым осознанием, что тот замкнутый и обособленный человек позади матери и ребенка - совсем не тот, кто им нужен. Сейчас он не случайно не спешил покидать кабинет, еще с самой первой секунды появления здесь охваченный подозрительным предчувствием. Первый шаг в глубину мало освещенной комнаты заставил его наткнуться на упавшую с полки фигурку. В следующее мгновение в поле зрения попал заваленный набок стул в углу и - самое главное - частично скомканный ковер. Сасори присмотрелся к нему, быстро обнаружив стоптанные участки ворса от чьей-то грязной обуви. Катсуми никогда бы не допустила подобной небрежности. Да и он сам не мог оставить таких следов: после очередного путешествия продуманный хозяин всегда разувался прежде, чем наступить на ковер. Привычная настороженность побудила его еще раз прислушаться к возможной возне, нехарактерной обитателям дома. И снова ответом стала почти мертвая тишина. Сасори быстро избавился от остатков обмундирования, позволявших ему устанавливать связь с порталом по ту сторону, и нарочито неслышно проскользнул в коридор. От быстрого движения на столике у входной двери затрепетал листок пожелтевшей бумаги. Он первым привлек внимание Сасори. "Теряешь сноровку, Акасуна. Спасибо, что открыл новое поле ресурсов для некоторых запретных техник. В следующий раз проверяй свой переход дважды. Ах да... Мы тут прихватили кое-что, пока гостили в твоем новом жилище. Симпатичное логово. Правда, совсем не в твоем стиле". Сасори безжалостно скомкал записку, едва только его глаза успели выхватить конец последнего предложения. Его лицо не выражало ничего определенного, кроме напряженной работы мысли. Однако в глубине мутно-карих глаз всего на долю секунды мелькнула отлично скрываемая ярость. Вспомнив неоднозначную реплику из злосчастной записки, Сасори бросился в спальню. Тонкое покрывало свисало с его все еще расстеленной и при этом непривычно одинокой постели. Кроватка его сына была пуста.