Когда твой друг болен

Когда твой друг болен, лучшее, что ты можешь, — просто оставаться рядом. Не надо делать вид, что всё по-прежнему: если друг отличается неукротимым нравом, он запросто набьёт тебе морду, со злости вырвет капельницу, откажется идти на процедуры или выльет прямо на голову остывший кофе из пластикового стаканчика. Но лишний раз напоминать о болезни тоже не стоит. Если друг, опять же, человек темпераментный, ему будет неприятно, что все вокруг, даже ты, тычут пальцем в его слабость. Лучше всего придерживаться нейтралитета: стараться не волновать нервы, но и совсем не ограничивать мир друга стенами палаты. Неплохо пару раз в неделю приходить с вестями, приводить приятелей (но только тех, с кем друг не предпочитал подраться, будь здоровее), проносить запрещёнку, наплевав на мнение врачей. Полезно, знаете ли, время от времени разбавлять больничное существование чем-то новым. Жизнь больного никуда не движется (за исключением могилы, про которую, как правило, избегают говорить), и только твои визиты скрашивают череду скучных дней. — Ты как сегодня? — Дерьмово. Если ваш диалог похож на этот, то ты где-то ошибся. Про самочувствие лучше не спрашивать. Очень хочешь знать — обратись к лечащему врачу или дежурной медсестре. По осунувшемуся, впалому лицу друга, редким волосам, собранным в хвост, и ядовито-зелёным глазам, в которых почти не осталось жизни, вполне понятно, что самочувствие не очень. Лучше спроси, не хочет ли друг покурить или, скажем, съесть тот бургер, который брал по дороге из универа. Понимаю, что покупать сигареты для человека с больными лёгкими не лучшая затея, но какая разница, если его дни сочтены? Пара-тройка выкуренных пачек ничего не изменит. Знай, что в первые месяцы после постановки диагноза, чаще всего неверного, болезнь почти незаметна. Доктора утверждают, будто это излечимо, а медицина зашла так далеко, что выздоровление в кармане. Улыбаясь, молоденькие медсёстры ободряют родителей, хлопают по плечу старшего брата, просят чаще приходить девушку, которая не девушка вовсе, а подруга детства. Краснеет, однако, так, словно действительно девушка, а глаза, чёрные, с налетом серебра, прячет старательно, чтобы никто не заметил собравшихся в уголках слёз. «Госпожа Аккерман такая заботливая!», «Вам повезло с девушкой: каждый день приходит!», «Вы бы были к ней помягче!» Больной друг фыркает. «В чём смысл быть мягче? — хочет спросить, но сдерживается, ибо знает: не поймут. — Я всё равно умру. Хоть стану для неё пустым местом. Не так тошно будет». Все вокруг думают, что друг — неблагодарная сволочь. Но ты-то знаешь, что он всего-навсего хочет оградить близких меньшей болью от большей. Мать, отца, брата, которые навещают так же часто, как и подруга детства, всякий раз прогоняет раньше, чем они вознамерятся уйти. Простит прекратить шляться в больницу, как на работу, жить своей жизнью, не тратить время и деньги на того, кто всё равно сдохнет. Мать всегда рыдает, когда двери лифта закрываются. Отец аккуратно придерживает её за дрожащие плечи, тягуче молчит. Брат не поддается общей атмосфере, продолжает говорить, что лекарство есть. Он и сам врач, нефролог, и мог бы смотреть правде в лицо, но усердно закрывает глаза. «Мы поможем тебе, не отчаивайся», — и всё в этом духе. У друга уже инстинктивно рвота к горлу поступает, когда он видит ясные глаза и густую светлую бороду. Хуже — красный шарф, алой удавкой наброшенный на шею, но это отдельная история. Друг даже на меня смотреть не особенно жаждет. А я всё равно прихожу, рассказываю про свою жизнь и слушаю, как целый час капает капельница. Палата пахнет лекарствами, пресной овсяной кашей, хлоркой и антисептиком. Выйдешь — запах настолько приедается, что преследует на каждом шагу. Друг теперь тоже пахнет, как овсянка на воде. Я-то люблю овсянку, а он не очень. Ничего — ест. Трапеза растягивается надолго: руки слабые, с трудом держат ложку, однако упрямец не позволяет себя кормить, давится. Обычно я прихожу под ужин и начинаю с новостей про универ. Это самое интересное. Сначала друг пропускает один семестр: думает, у него воспаление легких. Лечится дома: доктора на госпитализации не настаивают. Лучше не становится, и следующий семестр начинается в больнице. Сперва говорят, что пневмония дала осложнение. «Неправильно лечили, вот и не долечили», — замечает пульмонолог, пристально рассматривая рентгеновский снимок. Процедуры, уколы, капельницы — ничего не помогает. Переводят в частную клинику, один день лечения в которой обходится дороже, чем месяц самостоятельной жизни. Кошельки родителей и брата худеют. — Альвеолярный протеиноз. — Это что? Я умираю? — Я бы не был так категоричен. Заболевание редкое, но излечимое. В вашем случае тридцать процентов. — Что сдохну? — Что вылечитесь. — Не густо, — хмыкает друг. Болезнь действительно редкая. В альвеолах нарушается процесс обмена сурфактанта — появляются проблемы с дыханием. Долгое время заболевание бессимптомно, да и конкретных клинических признаков у него нет, что осложняет постановку верного диагноза. Прежде чем правда всплывает, пациенты проходят через компьютерную томографию лёгких, видеобронхоскопию, бронхоальвеолярный лаваж, иммуногистохимию полученной жидкости и биопсию лёгочной ткани. Когда другие возможные диагнозы опровергнуты, пульмонолог осмеливается написать в медицинской карте страшное — альвеолярный протеиноз. Учитывая исключительность заболевания, в случае, если ситуация запущенна, диагноз равноценен подписанию смертного приговора. Близкие или безутешны, или слепо цепляются за тридцать процентов успеха. — Не думал, что помру в двадцать, — тяжело вздыхает друг и тут же болезненно хмурится: боль в груди стремительно разрастается. — Может, нет. Зик считает, что получится тебя вылечить. Нашёл какое-то экспериментальное лекарство израильской компании. А зная его, точно достанет. Сам в Израиль съездит. — Бесполезно, — мычит друг и отводит изумрудные глаза. — Зря смотается. — Заранее нельзя знать. — Я знаю. В такие минуты хочется горячо спорить. Друг не верит в счастливый конец, и достаточно одного взгляда на его костлявое лицо, чтобы сердце сжалось. Вы знакомы с детства, знаете друг друга лучше всех на свете, и слова, полные убеждённого отчаяния, режут слух, точно острые ножи. Один, два, три — считаю про себя, превозмогая негодование. Не знаю, как ваш, а мой друг — обладатель вспыльчивого характера. Ругаться с ним бесполезно, даже опасно в его состоянии. Поэтому не пытаюсь возражать и неловко перевожу тему. — А мы с Энни решили съехаться, — говорю, глядя чуть в сторону. — На следующей неделе. Повезло найти квартиру рядом с универом. Кивает. — А Саша как всегда: пошла в столовую и взяла обед за Конни. Видел бы ты его лицо. — М-м-м… — На следующей неделе научная конференция. Я и Микаса участвуем. Лицо непроницаемое, но вижу, что жадно впитывает информацию. — А Жан… — Про него не надо, — неприязненно морщится. Надо же: ещё свежи старые раны. Делаю вид, что очень хочу рассказать. Опять ворчит — замолкаю. Так и проходят наши встречи. Потом заявляется медсестра, напоминает, что время посещений подходит к концу, и начинаю собираться. Каждый раз ухожу с мыслью, что это последний раз. Стараюсь запомнить всё: гордый профиль; желтизну кожи; огромные, лихорадочно блестящие малахитовые глаза; поджатые, обкусанные губы; заострившийся нос; лоб, усеянный крупными частицами пота. В детстве мы мечтали уехать далеко — на край света, к лазурному морю, под яркое южное солнце. Я бы слушал песни прибоя, приложив к уху сводчатую ракушку, а друг заплывал бы дальше пирса, вынуждая волноваться за него. В последнее время часто вижу сон: пахнет солью, печёт, над головой кружат чайки, друг исчезает в воде. Перво-наперво волны обнимают щиколотки, затем — касаются коленей, постепенно друг уходит по плечи, мочит шею, пока не оказывается полностью погребён морем. Я кричу ему вослед, чтобы остановить, а он то ли не слышит, то ли делает вид, что не слышит, — морская стихия манит его, обещает исполнить заветнейшие желания. Просыпаясь утром в поту, я думаю, что мне уже доводилось терять его. Не сейчас — в прошлой жизни. Вроде живу полно, строю планы, и это у меня есть будущее, а он всё дальше и дальше. Кажется, протяни руку — и коснёшься, но это ощущение обманчиво. — Вы к господину Йегеру? — боюсь как-то раз войти в палату и увидеть медсестру, переправляющую пустую постель. — Он в реанимации. — Вы к господину Йегеру? — спросит дежурный на посту. — Нельзя, он в критическом состоянии. — Вы родственники господина Йегера? — после долгих часов ожидания врач обратится к столпившимся, удрученно разведет руками. — Мне очень жаль. Мы сделали всё, что было в наших силах. Когда твой друг болен, страшно встречать новый день: для тебя он — очередной, один из многих, а для него может стать последним. Больше не будет капельницы, овсяной каши, запрещённых передачек — только табличка с двумя датами, именем и любимой фотографией родителей. А я… Если когда-нибудь и побываю на море, не смогу в него зайти. Отныне и навсегда море принадлежит моему другу. Мой друг и море — они так похожи: для обоих штиль — редкий гость. А кто я такой, чтобы входить, нарушая хрупкий покой мирового океана?