Летние ОтМетки и прочие неприятности

Профессор Миркин не знал, что с ним случилось. Тишина? Темнота? Он не знал, как это назвать. Профессор помнил только… ничего. И висел он нигде, и шевелиться не мог. Это как сон, можно подумать о море. Да что за чёрт? Мысли в голову и вовсе не шли. В голову? Голову сжало будто в тисках, всё тело адски скрутило. Миркин почувствовал себя и дико заверещал — от жуткой боли искры полетели из глаз. И рассыпались мириадами сверкающих точек. Они слились в поток бесконечно яркого света. Воздух в лёгкие хлынул, как ураган. Профессор им захлебнулся. Но раскашляться и сесть не получилось. Он всё верещал, но почему-то не слышал себя. Боль отступила так же внезапно, как появилась. Он… цел? Ничего не болит. А валяется Миркин на чём-то холодном и жёстком. И голова какая-то слишком большая. Свет уходил, отползал, будто вязкая патока, задерживался на каких-то углах. Миркин моргал и моргал и, наконец-то, сквозь свет разглядел силуэт. Над ним склонился некто очень большой. — Очухался? — рявкнули где-то вверху, почти в небесах. Миркин слегка удивился: мерзкий голос, ехидный такой и… совершенно не ангельский. Профессор собрался спросить — в голове вопросы роились, как шершни. И жалили, ввергая в дурацкий мистический ужас, не присущий ему, учёному и реалисту. — А, не настроил! — рявкнули сверху. — Что? — не понял профессор. Собственный голос он не услышал — раздалось шипение. Что за чёрт? — Так-то лучше! — радовался этот, ехидный. Свет мерк, сквозь него проступал лоб, волосы, зализанные на пробор. Ехидный прищур и отвратительная кривая ухмылка. — Это ты! — профессор сразу же этого гада узнал. Это он создал завихрения пространственно-временного континуума, в которых Миркин растворился. Растворился — профессор вспомнил нестерпимую боль, с которой его тело сгорало. Но как же — он жив? — Как ты это сделал, Турист? — выдохнул Миркин. И заткнулся, подавившись словами. Да это вовсе не его голос, а какой-то металлический шум. И на голове что-то мешает. И сесть он не может, его тело стало каким-то совсем не таким. — Не обессудь, Миркин, — злорадно изрёк Турист. — Твоё сознание я сохранил. За это ты должен сказать мне «спасибо». — Что ты сделал? — Миркин уже разобрался, что он теперь совсем не такой, как был раньше. Все предметы вокруг слишком большие, вместо ног — непонятные лапы, да ещё и извивается хвост. Миркин погружался в липкую панику. Для чего? Он должен был просто погибнуть. — Я потерял свой трансхрон, — Турист театрально изобразил печаль. — А без него я как без рук. Мне аж пищит вернуться в будущее за другим экземпляром, а я не могу. — Ты уже создал хроносбой, — за Миркина говорил голосовой проектор, укреплённый на голове, а сам он только шипел. — Успокойся, наконец. Твой трансхрон испортил я, чтобы ты больше никуда не пробрасывался. — Ну вот и поможешь мне отыскать другой! — рявкнул Турист. — У тебя, Миркин другого выхода нет. Ты слишком зелёный, питаешься насекомыми, и у тебя четыре ноги. — Что? — профессор подпрыгнул и опустился на все четыре тонкие зелёные лапки с мелкими когтями. Он больше не человек. Он — не очень крупная ящерица, вроде геккона. — Нет, ты не геккон, — отказался Турист, снисходительно глядя на Миркина сверху вниз. — Для твоего перерождения я выбрал гилонома. — Кого? — Миркин перепугался вконец. Туристу мало гекконов, игуан, хамелеонов и остального множества гадов, способных отбросить хвост. Турист притащил нехрональную тварь из карбона. Но за каким чёртом? Безголовый осёл получит ещё один хроносбой. — Миркин, мне нужно в будущее, — Турист подхватил профессора-ящерицу и посадил к себе на плечо. Миркин шипел от бессильной злобы: у него примитивный анапсидный череп и слишком слабые зубы, чтобы хорошенечко укусить. — А по сему, — продолжал Турист, прохаживаясь туда-сюда по какой-то своей лаборатории. — Мне необходимо найти искривление континуума, которое позволило бы проброситься. Да что я тебе говорю? Это же твоё исследование, Миркин! Профессор, таки, куснул Туриста за ухо, но тот рассмеялся и выдал: — Щекотно! Собственное исследование, которым Миркин гордился, бьёт его по темечку, и пребольно. Он сам разобрался в уникальности гилонома — эта тварь дьявольски чует хроносбои и бреши пространственно-временного континуума, остаточные молекулы и хронотуристов. Никакой индикатор не нужен, стоит завести гилонома. Вот Турист и завёл, его самого. — Ты мне поможешь, а я сделаю хронооткат и верну тебе тело, — ухмыльнулся Турист. — По рукам? Веренее, рукой — по лапке! Вот же, ехидный! Сжечь бы его в завихрениях! Но Миркин чертовски не хотел быть вымершим гадом. Тело — это слишком заманчиво, а Турист способен сделать хронооткат. — Ладно, — нехотя согласился профессор. — По рукам. Тело — чертовски заманчиво. Миркин вернёт его, даже если для этого нужно дать технологии бешеному троглодиту. К самопожертвованию профессор вовсе не склонен.