Невольница идей

Казалось бы, Кэролайн уже должна была привыкнуть: восемьдесят шесть её побегов и восемьдесят шесть его преследований; тысяча её реальностей, две грёбаные тысячи — его; четыре попытки бросить, семь — приручить; тридцать две попытки спрятаться и ровно столько же поймать; миллионы шансов всё разрушить и ни одного исправить. Кэролайн уже должна была привыкнуть. Казалось бы. Но нет, она клянётся небом и кровью, что до тех пор, пока ее сердце бешено колотится в груди, она будет пытаться сбежать из этого Ада. Снова и снова. Пока одно из их сердец не окажется у ног другого. Кровоточащее и совершенно мертвое — никак иначе. В противном случае они оба будут надеяться: на свободу и, как следствие, заточение. Одно из двух. Третьего не дано. По крайней мере, не им. По крайней мере, не сейчас. Сегодня и совершенно точно завтра она будет надеяться. Сегодня и совершенно точно завтра надеяться будет и он. Его животрепещущая надежда бьётся огненным фениксом в ее фарфоровых ладошках с мозолью на безымянном пальце. А вот где затерялась её надежда — неизвестно. Вероятно, осталась где-то на кособокой обочине во время очередного побега и очередного возвращения. Где можно оставить прошлое, чтобы и самой забыть это место? Как смыть спесивую чернь грехопадения, не тронув при этом молочную кожу, облегающую серебряные кости? Она знает, это — больная любовь из кислой корреляции к фатальным выходам. Её выход только сквозь окно. Когда твой ангел-хранитель чуть слышно пролепечет «беги», постарайся к нему прислушаться и, содрогаясь, броситься в адской агонии к первому попавшемуся углу, нещадно расшибая лоб, вонзись в него диким зверем. Возможно, тебе повезёт. Возможно, ты успеешь. Возможно, ты спасёшься и тебе не придется судорожно тереть кожу до червлёной крови, пытаясь вытравить весь безумный грех, который уже почти физически ощущается на пластиковых плечиках. Куда она бежит? Не знает. Зачем она бежит? Не скажет. Извечный спутник-ветер радушно треплет медовые кудри, шафрановыми песками развивающиеся за спиной, грязно-белый аист летит ровно над головой и на коленке ссадина. Кэролайн потеряла рассудок месяца два назад. У Клауса его и вовсе не было. До дна пару метров. До холодной ладони немного осталось. Кэролайн Форбс бежала от своего очередного почти прошлого, думая, что прощается с Адом. Тогда она даже не подозревала, что чёрная полоса крови отрывисто тянулась вдоль стены вместе с ее тенью. Слёзы обожгли кожу в морозное утро. И не страшно совсем, просто грустно. — Почему ты плачешь? — Потому что ты опять нашел меня... — А ты почему улыбаешься? — Потому что я опять нашёл тебя. Он бы и рад поплакать тоже, да бестолковая улыбка не желает спадать при виде её. Уголки рта так и ползут в противоположные стороны, охотно растягивая алые-алые губы в улыбке. Разные миры одной вселенной и единое желание. Невозможная Кэролайн посмертно присохла проклятием на пожелтевших листах бумаги. Девчушка вызывающе вьётся в ртутных линиях зачарованных глаз. Клаус Майклсон умеет чувствовать только на грани возможного. Да только толку от всего этого, если утром она снова постарается удрать. Бесстыжая. Один его шаг к ней — тысяча её шагов от него. И что ему теперь прикажете делать? Ползать? Он готов. Это так забавно, когда из всевозможных вариантов они снова и снова выбирают этот. Казалось бы, Клаус уже должен был привыкнуть: семьсот сорок две бессонные ночи и семьсот сорок два обмана; тысячи его улыбок — две тысячи её слёз; семьдесят два кровоточащих сердца и ровно столько же трупов; миллионы признаний и ни одного ответа. Клаус уже должен был привыкнуть. Казалось бы. Но нет, за анафемскую бесконечность он так и не смог. Чёрт возьми. Вот и сейчас, стоя на пепельном асфальте, он вновь всматривается в раскрасневшееся лицо златокудрой бесстыдницы: её щёки и лоб перемазаны какой-то сажей и вся одежда в пыли; она громко дышит через раз и вроде как собирается развернуться, чтобы продолжить бежать, а может и нет. Клаус не уверен. Стоит ли сейчас крикнуть, что он любит её или не надо? Накажет ли их Бог? Её костяные рёбра хрустят ночью под его руками; ледяными снежинками синего пламени горят всполохи в глазах; её волосы — позолоченные лепестки лимонного тюльпана и янтарного нарцисса, пылающие адским пламенем зыбучих песков. Клаус на линии судьбы царапает кровью ее с каждым новым побегом. Он может любить за двоих, если того желает его ветряная богиня. Клаус любит ее до смерти. Не своей, конечно. Клаус Майклсон — самое чудовищное, что могло с ней случиться. Звук шагов, его смех, тембр голоса квалифицируются Кэролайн как прямая угроза. Она будет бежать, бежать и бежать, даже если её пятки уже превратились в кровавое месиво, а желанного причала так и не видно. Он будет преследовать, преследовать и преследовать, даже если она презирает его всеми фибрами своей всеобъемлющей души, где нашлось место каждому, но только не ему. Клаус надеется, что однажды её очаровательный свет обратится и на него, тогда, быть может, в хронической темноте их чувств наконец настанет день милостыни и она выделит ему самый крошечный уголок своего сердца. Он приютится там истощённым путником и обретёт незнакомый покой. Кэролайн Форбс способна на это. — Почему ты улыбаешься? — Потому что у меня почти получилось... — А ты почему плачешь? — Потому что у тебя почти получилось. И Кэролайн разворачивается на пятках, стирая подошву кроссовок, делает шаг к нему. Второй. Третий. Её янтарные волосы сияют в лучах предрассветного солнца и глаза — две атомные снежинки — смотрят точно на него. Закатно-рассветная девчушка топчет землю, сочно пропитанную угольными маками и мёрзлым смрадом. Клаус срывается и бежит к ней, делая остальные триста сорок восемь шагов. Так всегда: первый шаг надежды за ней, остальные — тернистый путь — за ним. Он ласково врезается в неё запуганным паутиной тайн зверем. Она обнимает и вытирает свою перепачканную щёку о его куртку. В этот раз Клаус смог выбить из ее рук ещё немного дражайшего внимания. Люби же его хоть немного. Кэролайн гладит нежно, проводя пальцами по его шеё, чувствуя бешеную пульсацию вен. Клаус прирастает к ней кожей. На Рождество он загадает, чтобы она осталась с ним на целую вечность. Эту и следующую. Потом придёт новое Рождество, и Майклсон загадает то же самое. А Кэролайн загадает, чтобы все подонки сдохли. Они знают, что рождественское чудо не случается с людьми, которые плохо вели себя в течение года. С Клаусом всё понятно: он натворил страшных вещей настолько много, что их хватит на целую вечность. Эту и следующую. Да и не человек он вовсе. Чудовище, которое жило у Кэролайн под кроватью в детстве. А Кэролайн, задушенная объятиями самой смерти в лице личного чудовища Майклсона, наверное, слишком тихо просит, поэтому Санта не слышит ее. Пэтому она все ещё здесь. Поэтому он всё ещё жив. Их прятки-догонялки, кажется, не закончатся и вовсе. Пока одно из их сердец не окажется у ног другого. Кровоточащее и совершенно мертвое — никак иначе.