Право

Тому было невыносимо скучно, даже несмотря на то, что сцена перед ним предлагала нечто отличное от обычной поздней ночи. Вечеринка, о которой рассказал ему Драко Малфой и на которой он настаивал, с обещанием напитков и еды, игр и девушек, а также наркотиков и секса, вероятно, сделает счастливым самого приземленного человека; однако Том был кем угодно, но только не приземленным. Он оглядел сцену холодными, тусклыми глазами цвета индиго, одной рукой лениво сжимая красную чашку без намерения выпить ее. Драко пообещал, что это того стоит, но, насколько Том мог судить, вечеринка была совсем не стоящей. Конечно, это было мнение, которое разделяли не многие, так как на данный момент большинство жителей города наслаждались диковинной вечеринкой. Вечеринки всегда были одними и теми же сценариями, одними и теми же ситуациями, что к этому моменту уже стало рутиной. Там не было абсолютно ничего интересного. Как единственный человек, который знал все в этом городе, Том вряд ли видел что-то захватывающее в такой сцене. В таком городе, как Хогсмид, где жили только богатые и привилегированные, было трудно найти развлечение в эти дни, когда они видели и испытывали все это. Большинство жителей города были такими же детьми, как он, наследниками и наследницами компаний-мультимиллионеров, которых оставили их мамы и папы, поэтому у них не было никаких правил или ограничений. Они были животными, бегущими дикими и свободными, избегающими поимки из-за своего имени и денег. До тех пор, пока тебя не поймают, никто не помешает тебе делать и брать все подряд. Они были не просто частью одного процента; они составляли один процент; и Том был частью Священных Двадцати восьми, исключительной группы одного процента, которая состояла только из самых старых богатств — их денег, датируемых пятнадцатым веком и далее. Том жил в этом городе с одиннадцати лет — с тех пор, как выяснилось, что он давно пропавший сын Меропы Гонт-Риддл и Тома Риддла-старшего. Казалось бы, за одну ночь он превратился из бедного мальчика-сироты в единственного наследника торговой компании Риддла Гонта. Он был сыном самой богатой и самой знаменитой семьи в Священном Двадцать Восьмом, и как человек, у которого в одну секунду ничего не было, а в следующую — все, с его амбициями и тонкой хитростью, Тому не потребовалось много времени, чтобы управлять этим самым городом к тому времени, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Все знали, что он король, не только в школе, но и в Хогсмиде, и все дважды думали, прежде чем ослушаться его. За исключением тех, кто жил на Гриффиндорской улице , он усмехнулся про себя. Гриффиндорская толпа была шумной и непритязательной кучкой, которой правил не кто иной, как Гарри Поттер, еще один наследник Священных Двадцати Восьми. Между Томом и Гарри установилось некое робкое знакомство, единственное, которое могло обеспечить взаимное уважение, но которого было недостаточно, чтобы создать достаточно приличную дружбу. У них был свой собственный набор правил, которые они соблюдали, чтобы свести соперничество между слизеринцами и гриффиндорцами к минимуму. Том с радостью захватил бы власть и узурпировал власть Гарри, но он знал, что это будет холодный день в аду, прежде чем кто-либо в Гриффиндоре примет его правила. Впрочем, это не имело значения, поскольку Том в значительной степени дергал за ниточки в Слизеринских покоях и крепко держал в руках бухту Равенкло и Хаффлпаффский угол. Громкий треск, сопровождаемый неистовым смехом, прервал его размышления, и Том лениво перевел взгляд на кого-то, только что упавшего со стола. Он только вздохнул, глядя на эту унизительную сцену; по крайней мере, это был не кто-то из Слизерина. Это была последняя вечеринка в этом году, Драко вышел из себя, и Том праздновал свой день рождения с разными незнакомцами, которым было наплевать, кроме того, что они напились или переспали сегодня вечером. Это был его девятнадцатый день рождения, вряд ли что-то особенное, по его мнению, и единственная причина, по которой он пришел на вечеринку, заключалась в том, что он знал, что Драко вместе со своим братом Абраксасом настояли на том, чтобы он пришел. Том знал, что они собираются сделать ему сюрприз, как только часы пробьют двенадцать, и он просто ждал, когда придет время. Для него это был день рождения, замаскированный под обычную «новогоднюю» вечеринку. Драко и Абраксас не знали, что Том знает об их планах, но это было, вероятно, потому, что Том был от природы подозрительным человеком и мог учуять любую ложь, которую услышит. Кроме того, давайте посмотрим правде в глаза, братья Малфой были ужасны в сокрытии секретов и сюрпризов. Вы можете назвать их многими именами, но они никогда не будут названы неприметными. Ради Салазара, у них были павлины. Кстати, подумай об идиотах и они появятся, «Что?» — подумал Том, заметив двух одинаково бледных и гибких мужчин с платиновыми светлыми волосами и заостренными лицами, пробирающихся сквозь толпу в его направлении. Этих двоих можно было легко принять за близнецов, но один из них был на год старше и на дюйм выше другого. Абраксас был старше и выше, с ледяными голубыми глазами и длинными платиновыми волосами, завязанными сзади, чтобы они не падали на его заостренное лицо. Драко, с другой стороны, был ниже ростом — хотя все еще считался высоким в большинстве случаев — с короткими волосами, зачесанными назад, серыми глазами и более заостренным лицом. Хотя их характеры были в основном одинаковыми, Абраксас был более игривым братом, в то время как Драко был более серьезным. Как и семья Гонтов, семья Малфоев также была частью Священных Двадцати восьми и первой тройки самых богатых семей в Хогвартсе. Они были невероятно влиятельны, особенно в средствах массовой информации и в министерстве, и таблоиды любили их так же сильно, как они любили быть в центре внимания. Через день один или два члена их семьи появлялись в журнале или приглашались на телешоу, особенно с Нарциссой Малфой, матриархом семьи Малфоев, владеющей косметической компанией и модной линией под названием «Нарцисс». Они были ужасно тщеславны и высокомерны, но оба мальчика, тем не менее, служили своим собственным целям в ближайшем окружении Тома. Они были преданными, теми, кому Том доверял достаточно, чтобы не ударить его в спину. Помогало то, что они были именно той семьей, которую можно было иметь на правой стороне. — Томми, мой мальчик! Абраксас невнятно пробормотал, очевидно, достаточно пьяный, чтобы называть его «Томми», когда они подошли к нему. — Что ты делаешь здесь, прячась в углу, когда в твоём распоряжении вот это, — он указал на продолжающуюся вечеринку, — в твоём распоряжении? Том посмотрел на него и сделал движение отпить из своей красной чашки, но не выпивая активно содержимое внутри нее, создавая вид, что он, по крайней мере, принимает участие в их бесплатном сливочном пиве. — На самом деле я не нахожу эту сцену такой захватывающей, как ты ее изображаешь. — У тебя день рождения! — воскликнул Драко, который явно был менее серьезен теперь, когда выпил несколько рюмок. Пьяный Драко — то же самое, что трезвый Абраксас. — Ты должен танцевать, нюхать наркотики или даже выбрать девушку, чтобы сделать эту ночь менее одинокой. Том закатил глаза. — Я мог бы сделать это в любой другой день или ночь. — Но этот особенный, — настаивал Абраксас. — Это твой день рождения, а еще Новый год! Мы здесь, чтобы отпраздновать это событие. — Не делай из этого ничего особенного. Мой день рождения случается каждый год; вряд ли это что-то особенное, — заметил Том деловым тоном. Он не пытался быть скромным или казаться неблагодарным, но он просто констатировал факт; его день рождения случался каждый год, и он всегда отмечался одинаково — с фейерверками, вечеринками, выпивкой, наркотиками и девушками. Ничего не поделаешь, когда весь мир празднует его день рождения. — Почему у тебя такой мрачный голос? Не унывай. У тебя день рождения, а не похороны. Драко хихикнул, прежде чем обменяться с братом тонким взглядом, который Том сразу заметил; редко что—нибудь проходило мимо него. — Знаешь что? Если тебе не нравится эта вечеринка, почему бы тебе не вернуться в свою комнату и не побыть там некоторое время? Если хочешь, можешь вернуться, как только наступит полночь. — О, да. Абраксас злобно ухмыльнулся и кивнул брату. — То, что он сказал. Том посмотрел на них обоих, испытывая отвращение к их откровенному поощрению. Честно говоря, как кто-то мог подумать, что они хитры и хитры, когда их действия и слова кричали об их истинных мотивах? Том знал, что он научил их искусству хитрости и хитрости, но Салазар, они были совершенно безнадежны. Почему он все еще дружит с ними? Удивительно, почему Том еще не ушел от них. — В самом деле? Он усмехнулся. — С таким же успехом вы можете одеться в розовые костюмы слонов, потому что вы совсем не незаметны. Просто остановись, больно смотреть на твои жалкие попытки. Драко ухмыльнулся. — Ну, разве мы виноваты, что мимо тебя почти ничего не проходит, Том? Ты один из самых параноидальных людей, которых я знаю. Во всяком случае, мы действительно серьезны. У нас есть подарок, который ждет тебя наверху. — Приветствуется любое оправдание, если это означает держаться подальше от вас, идиотов, — проворчал Том, отталкиваясь со стены, к которой прислонился, и проходя мимо братьев, которые легко убрались с его пути. — Всегда пожалуйста! Том услышал позади себя оклик Абраксаса, сопровождаемый его громким смехом. — О, веселитесь и наслаждайтесь! Том не обратил на него внимания. Он поставил красную чашку на ближайший кофейный столик и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Передняя часть лестницы была обмотана желтой лентой, два конца которой были привязаны к перилам, в комплекте с предупреждающим знаком, который не позволял никому входить — что было нетрудно, так как первый этаж дома был достаточно велик, чтобы вместить сотню человек. Дом — или, скорее, особняк — не был таким огромным и просторным, как поместье Малфоев; на самом деле особняк был маленьким по сравнению с соседними домами в этом районе. Однако Малфои, а также сам Том, Родольфус и Рабастан Лестрейндж и Северус Снейп предпочли жить там, а не в своих поместьях. Естественно, поскольку он жил с ними — о чем с каждым годом сожалел все больше и больше, — он был одним из немногих, кому разрешалось подниматься наверх. Дом был поздравительным подарком Абраксасу и Драко от их собственного отца, Люциуса Малфоя, за то, что его приняли в Академию Хогвартс: престижную школу, которая обслуживала детей из самых выдающихся семей в Хогвартсе. Естественно, мальчики пригласили своих друзей детства жить с ними теперь, когда у них был свой собственный дом, и Нарцисса не дышала им в затылок — не то чтобы это останавливало ее раньше. В доме было три этажа, включая подвал. Подвал был превращен в импровизированную игровую комнату. На первом этаже располагались гостиная, столовая, бар, большая кухня и крытый бассейн. На втором этаже было шесть спален с собственными ванными комнатами и гардеробными. Комната Тома находилась в конце коридора в Восточном крыле; это была одна из двух комнат с балконом. Так совпало, что это была одна из комнат, которая предлагала ему больше уединения. Салазар знал, что жизнь с Малфоями и Лестранджами не дает никакого уединения. — О-о-о, Тооом! — Кто-то пропел его имя, высокий, мелодичный и в то же время раздражающий голос, который был почему-то громче, чем рок-версия рождественской песни, которая играла в доме. Том уже собирался проскользнуть под предупреждающую ленту, когда услышал знакомый голос, зовущий его по имени. Он ущипнул себя за переносицу, быстро обернулся и увидел, что к нему приближается потрясающая женщина, одетая в облегающее платье, которое не оставляло места для воображения. С ее длинными вьющимися волосами, темными знойными глазами, сочным ртом и фигурой, за которую многие девушки убили бы, Беллатрикс Блэк была женщиной, о которой многие мужчины — и женщины — мечтали иметь и спать. Однако для Тома ее очевидная красота и сексуальная привлекательность были столь же соблазнительны, как дряблый червь. Беллатрикс была еще одной его подругой детства, и он не считал ее такой желанной, как большинство тех, кто встречался с ней. Несмотря на то, что он видел, что она действительно привлекательна, он видел ее как раздражающую младшую сестру. Беллатрикс Блэк — 48-я в семье — младшая из двух дочерей Регулуса Блэка. Никто не знал, кто ее мать, но, учитывая репутацию их семьи, Том не удивился бы, если бы это был какой-нибудь дальний родственник или что-то в этом роде. Семье Блэков очень нравилось держать его в семье, как бы отвратительно это ни звучало. Но они были второй по богатству семьей и одной из Священных Двадцати восьми, поэтому никто не говорил об этом, если только они не хотели умереть. — Беллатрикс, — он сопроводил ее имя покорным вздохом. Она быстро проигнорировала его менее чем восторженный ответ. — Вот ты где! Я тебя везде искала! Она не совершила ошибки, обняв его, как только подошла ближе. — Я или Родольфус? — Том ухмыльнулся, увидев, как ее глаза сузились, а губы сжались в тонкую полоску при упоминании старшего брата Лестрейнджей. — Мы оба знаем, что ты не можешь лгать мне, Белла. — Отлично, я искала Родольфуса, — наконец призналась она, пыхтя и скрестив руки на груди. Затем она сложила губы в милую улыбку, которая не соответствовала темному намерению в ее глазах. — Будь добр, скажи мне, где он. Одной из причин, заставлявших Тома терпеть младшую сестру Блэк, был тот факт, что она была более чем одержима старшим братом Лестрейнджей. С самого начала было очевидно, что она безумно предана Родольфусу Лестрейнджу и немного без ума от него. Многие предполагали, что Беллатрикс была связана с Томом, но правда была в том, что она привязалась к Родольфусу с девяти лет. Насколько знал Том, Беллатрикс мечтала когда-нибудь стать миссис Лестрейндж, с чем Лестрейнджам и Блэкам было нетрудно смириться, учитывая, что они оба были безумно богатыми семьями, и объединение этих богатств вместе с их бизнесом с помощью брака сделало бы их действительно очень могущественной семьей. Единственным, кто не хотел этого соглашения, был сам Родольфус, который все еще отрицал свое влечение к темноволосой лисице. Честно говоря, они просто ждали того момента, когда Родольфус наконец сдастся и уступит ей. Беллатрикс определенно не собиралась прекращать гоняться за ним в ближайшее время. Она похожа на бешеную собаку во время течки. — Я похож на его сторожа? — Возразил Том, засовывая руки в карманы черных брюк. — Спроси Абраксаса или Драко. Даже Северус, если ты найдешь его прячущимся в тени. Однако, зная Родольфуса, он, скорее всего, трахал какую-то другую девушку, просто чтобы избавиться от Беллатрисы или, может быть, избавиться от стресса, вызванного её погоней за ним. Не то чтобы это останавливало Беллатрикс раньше, Том мысленно фыркнул. У Беллатрикс было больше шансов разрушить жизнь девушки, чем оставить Родольфуса в покое. Беллатрикс прищурилась и фыркнула, как только поняла, что он не лжет. — Ладно. Но если ты его увидишь, скажи ему, что он не может вечно держаться от меня подальше. Я собираюсь получить от него свой новогодний поцелуй. — Она хмыкнула, собираясь уйти, но остановилась и весело сказала: — Кстати, с днем рождения! Ух ты, как ты стареешь. Том сердито смотрел в удаляющуюся спину черноволосой красавицы; ему не нравилось, когда ему напоминали, что он стареет. Сказать ему «С днем рождения» было приемлемо, но прокомментировать его возраст — нет. В конце концов, старение не было вариантом, пока он полностью не основал свою собственную империю. Закатив глаза, он проскользнул под лентой и поднялся на второй этаж. Он шел по длинному коридору и едва слышал доносившуюся снизу музыку, приглушенную толстыми стенами и большим пространством. Он был доволен, что не столкнулся с бродячими незнакомцами, которые осмелились бы нарушить правила. Это будет не первый раз, когда кто-то ослушается их и использует вечеринку как возможность воспользоваться ими. В конце концов, другие интересовались вещами, которые они прятали в своем личном пространстве, и хотели использовать секреты, которые у них были, просто обыскивая их личные комнаты. С этими людьми всегда будут иметь дело соответствующим образом, и в то время как некоторые люди учились, другим не терпелось испытать воду. Впрочем, это не имело значения; они всегда находили тех, кто ослушался их, и следили за тем, чтобы те заплатили за это. Наконец он добрался до своей комнаты, пошевелил шеей и плечами, чтобы снять напряжение, скопившееся между лопатками. Он повернул дверную ручку и начал толкать дверь, но потом вспомнил о сюрпризе, который Малфой-павлины сказали ему, который ждал его в комнате, и громко застонал. По правде говоря, он ничего не хотел от этих уродов Малфоев, потому что как мог такой человек, как он, у которого было все в его распоряжении, хотеть чего-то еще? Поэтому, вздохнув и желая узнать, что Малфои сделали на этот раз, он толкнул дверь и вошел в свою комнату. В комнате уже было темно и холодно из-за воздуха из открытых дверей, ведущих на балкон. Он уже собирался открыть свет, когда заметил, что в воздухе витает тонкий аромат, которого раньше не было. Он шмыгнул носом, его брови сошлись на переносице, пальцы оставили выключатель. Скорее всего, это были духи; женский аромат какого-то цветка, который должен был соблазнить, поманить кого-то поближе и открыть его истинный аромат. По правде говоря, Том не заметил бы этого, если бы не тот факт, что он искал что-то другое в своей комнате, и если бы он не был таким параноидальным и контролирующим придурком. Неужели эти двое привели сюда девушку, которая должна была стать моим сюрпризом? — С отвращением поинтересовался Том. Если он не хотел отрекаться от братьев Малфоев раньше, то уж точно хотел сделать это сейчас. Он потер виски большим и указательным пальцами. Все эти учения пропали даром, когда дело касалось этих двоих. Девушка — или даже несколько — вряд ли были оригинальным сюрпризом. Он должен был подкрепить свое заявление тем, что может заполучить любую девушку в этом городе и не нуждается в том, чтобы кто-то другой делал это за него. Не то чтобы он хотел девушку раньше; он не был шлюхой, как Драко и Родольфус, в странных отношениях «снова-снова-снова», как Абраксас, и он, конечно, не тосковал по кому-то недостижимому, как Северус и Рабастан. Женщины были теми, кто приходили к нему, кто хотели его, а он, в свою очередь, просто потакал их фантазиям о том, чтобы быть с ними, заставить их узнать, каково это — иметь его в своей постели. Для него они были всего лишь средством достижения цели. Теперь вопрос заключался в том, где была девушка? Она определенно не была в одной комнате с ним, потому что если бы она была, он бы знал. Даже без включенного света он все еще мог различить очертания силуэтов и контуров и немного видеть в темноте из-за яркого света, исходившего с балкона. Он всегда никогда не выключал там свет, потому что не мог себе этого позволить. Совершенно очевидно, что не было других мест, где девушка могла бы спрятаться, кроме его гардеробной, ванной и балкона. Он решил сначала обыскать балкон только из-за открытого света и открытых дверей. Едва он переступил порог, как его взгляд автоматически привлекла фигура, стоявшая к нему спиной, положив руки на перила и глядя в небо. При виде незваного гостя он остановился и невольно сжал кулаки. Ему не нужно было, чтобы она оборачивалась, потому что он мог узнать беспорядок кудрей где угодно; эти каштановые волосы, казалось, не имели никакого чувства направления и жили своей собственной жизнью, когда они падали ей на спину свободными большими и маленькими кудрями, делая их похожими на коричневое облако на земле, на макушке. Ему не нужно было видеть, что у фигуры была фарфоровая кожа, медово-карие глаза, как у лани, дерзкий носик, лицо в форме сердечка и изящные губы, которые так и просили поцелуя. Он точно знал, кто она такая. — Гермиона Блэк, — протянул Том, и глаза цвета индиго потемнели почти до черноты, когда он увидел, как она отреагировала на его голос, как дернулись ее плечи и напряглась спина, когда она поняла, что больше не одна. Она посмотрела на него через плечо широко раскрытыми глазами, словно олень, пойманный фарами. На ее лице промелькнуло узнавание. — Том Риддл, — сказала она, медленно поворачиваясь к нему. В том, как она произнесла его имя, было что-то такое, что заставило Тома крепче сжать кулаки; это затронуло что-то внутри него, чему он не мог дать названия. С тех пор как он впервые увидел ее и увидел невинность и жестокий ум в ее медово-карих глазах, он знал, что от этой девушки больше неприятностей, чем того, чего она стоит. Он помнил это довольно отчетливо. Когда он увидел ее в первый раз, на ней была пыльная розовая толстовка с капюшоном, поношенные джинсы и кроссовки «конверс»; она совсем не походила на принцессу, какой ее называли в газетах. Она не была одной из них, она не была создана для этого мира. Она не принадлежала ему, и он знал, что она тоже это знает. Самым любопытным было то, что это не помешало ей маршировать по ступеням Академии Хогвартс, не помешало ей пройти тест на профпригодность и стать частью гриффиндорского дома, и это, конечно же, не помешало ей попытаться превзойти его и занять первое место, когда дело дошло до академиков. Она была такой же, как он. До этого она была ничем, но теперь у нее было все, потому что она была Гермионой Блэк. Ну, Гермиона Грейнджер-Блэк, новая принцесса высшего общества Хогвартса. Все знали их историю; ее мать была простолюдинкой и вышла замуж за Сириуса Блэка, мультимиллионера и предпринимателя, который в основном занимался развлечениями и автомобильными двигателями. Казалось, ее мать сорвала куш, учитывая, что Сириус также был нынешним главой семьи Блэков, и поскольку он женился на Хелен Грейнджер, Сириус автоматически дал свое имя — и, следовательно, свое огромное состояние и бизнес — Гермионе Грейнджер, своей новой падчерице. В ней не было их крови, но она определенно была новой наследницей семьи, хотели того другие Блэки или нет. Это был хороший поворот истории «от тряпья к богатству», и теперь невестка из «бумаги и закона» пыталась стать частью чего-то, в чем она не родилась. Первые несколько недель ее пребывания здесь он сильно невзлюбил ее, когда она оказалась неспособной следовать иерархической структуре, которой следовали все остальные. В этом городе существовала определенная система и иерархический порядок, который все признавали и не утруждали себя борьбой против него. Все последовали за ним — кроме нее. Она не следовала за Королевскими Гонорарами, его собственным королевским двором, который состоял из детей самых могущественных семей в Священных Двадцати Восьми, и, следовательно, лучше, чем остальные, и она, конечно, не следовала за ним, королем, которым все восхищались и боялись из-за его власти и одержимости. Она не слушала и была очень упряма, и в течение нескольких недель страдала из-за этого, но в конце концов выжила, и это подняло ее над другими незначительными существами в этом городе. Он был вынужден признать, что уважал ее сильную волю и никогда не предполагал, что она вызовет у него что-то другое, кроме неприязни, ненависти или раздражения. Увидев ее там, поздно вечером, когда до Нового года оставалось всего несколько часов, все еще одетую в свою ужасную, не поддающуюся описанию толстовку и джинсы, выглядящую во всех смыслах неловко и неуместно, Том почувствовал нечто такое, чего не мог объяснить. Из всех сюрпризов, которые могли преподнести Драко и Абраксас, он никогда не ожидал, что они сделают что-то подобное. Честно говоря, он почти восхищался их манипуляциями. Может быть, какие-то учения все-таки сохранились. — Тебе здесь нельзя находится, — сказал он ей, выходя на балкон, ближе к ней и запаху, который стал сильнее в воздухе. Он все еще не мог узнать этот запах. — Как ты сюда попала? Она проигнорировала его вопрос и продолжила стоять на месте: Он заскрежетал зубами от ее явного игнорирования его вопроса. Она была единственной, кто имел наглость отмахнуться от него и проигнорировать то, что он сказал, не боясь того, что он мог сделать. Для того, кто знал все грязные секреты этого города, Том не мог найти ничего, что могло бы навсегда покончить с Гермионой Блэк. Не поймите его неправильно, он все еще мог связываться с ней, как и раньше, но удалять ее из своего распоряжения оказалось бесполезным. Это не потому, что она добавила защиту от Гарри Поттера или потому, что он не мог прикоснуться к ней, а потому, что она была всем, чем не был его мир; она была хороша. Она не давала взяток, не жульничала, не употребляла алкогольных напитков, не употребляла наркотики и не могла лгать, чтобы спасти свою жизнь. Она подчинялась определенным авторитетам и уважала большинство из них. До переезда в город она была отличницей, префектом с безупречной успеваемостью и даже одной из представительниц штата на Турнире Трех волшебников. Она была из тех девушек, которые не доставляют лишних проблем своим родителям; из тех девушек, о которых мечтает любой родитель. Она ежемесячно жертвовала деньги детским домам, добровольно помогала в приютах для животных, обучала сирот, спасала бездомных животных — добрые дела, совершенные до того, как она стала Блэк и имела трастовый фонд с огромным наследством. Несмотря на все свои источники и связи, Том не мог найти ничего, что он мог бы использовать против нее и сделать ее социальным изгоем. Она либо слишком хорошо скрывала свои собственные неудачи, либо была действительно хорошим человеком. Судя по тому, что он мог сказать до сих пор, он бы поставил на последнее, как бы невероятно это ни звучало. Даже его шпионы говорили ему, что она была милой, если не наивной и невинной. Она была рядом, когда в ней нуждались, и помогала, когда кто—то просил, без каких-либо попыток принять одолжение — что Том считал абсолютно глупым. Девушка просто закричала: «Я в порядке! Воспользуйся мной!» и Том знал, что это только вопрос времени, когда кто-нибудь воспользуется ее добротой или примет ее как должное. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, — найти кого-то настолько хорошего и доброго, и Тому поначалу было трудно это понять. В этом городе любой мог ударить тебя в спину и смотреть, как ты горишь в аду, пока они пытаются занять твое место, смеясь тебе в лицо, даже те, кто был в Хаффлпаффе. Все в этом городе были светскими львицами, которые были готовы сделать все возможное, чтобы присвоить себе самый высокий титул. Все были частью какой—то великой игры и плана — за исключением Гермионы Грейнджер-Блэк. У каждого были свои собственные планы и истинные мотивы, даже у тех из Гриффиндора, которые всегда несли какую-то нелепость о справедливости и справедливости (лицемеры, которыми они были). Кто-то настолько хороший, как Гермиона Грейнджер-Блэк, просто не мог выжить в этом мире, и Том был уверен, что Блэк долго не протянет. Она не была похожа на девушку, которая хочет играть или даже знает, как это делать. — Я здесь живу, — сообщил он ей своим бархатным голосом, намекавшим на то, что он считает ее идиоткой. — Это моя комната, в которую ты вторглась. Итак, что ты здесь делаешь, Блэк? Румянец расцвел на светлой коже ее щек, и Том решил не обращать внимания на то, что это только усиливало весь ее невинный, хороший вид девочки с глазами лани. Тот, кто выглядел таким невинным и чистым, просто умоляет, чтобы его каким-то образом осквернили. Однако Том не мог не отметить это про себя. — Вообще-то Грейнджер-Блэк, — поправила она его, прежде чем отвернуться, растрепанные волосы мягко покачивались на мягком и холодном ветру поздней ночи. Затем она подняла глаза и снова встретилась с ним взглядом. — И к твоему сведению, именно Драко Малфой предложил второй этаж в качестве отсрочки от вечеринки. Я не знала, что это твоя комната. Если бы я знала, то выбрала бы какую-нибудь другую. Она снова посмотрела на него своими вызывающими медово-карими глазами, не боясь его силы уничтожить ее, и Том не знал, хочет ли он похоронить ее заживо за дерзость или восхищаться ее способностью противостоять ему, когда остальной город не мог этого сделать. Другие люди в этом городе никогда не встанут против него, не подвергнут сомнению или не бросят вызов его авторитету. Он обладал определенной властью над городом, от самой школы до авроров и некоторых учреждений. Помимо того, что у него был компромат на всех в этом городе (включая и родителей), он обладал влиянием и связями благодаря своему имени. Однако, когда дело касалось ее, все то, чего люди боялись, казалось ему шуткой. С самого начала она не показывала своего страха перед ним, даже когда он унизил ее перед всеми остальными и пригрозил раскрыть ее самую темную тайну (что было не так уж много по сравнению со всем дерьмом, которое происходило в этом городе. Будь она проклята за то, что была такой морально хорошей и неиспорченной). Теперь он не мог не чувствовать странной интриги и очарования к ней и ее полному пренебрежению социальными правилами и обычаями. Ирония не ускользнула от него, учитывая, что те качества, которыми она обладала, были теми, которые он ненавидел раньше в течение долгого времени. Он мысленно проклинал белокурых придурков, которые, скорее всего, веселились внизу, пока он торчал здесь, имея дело с печально известной принцессой Блэк, которая вела себя совсем не так, как подобает принцессе. Иногда он не знал, что с ней делать. Она была Блэк, и общество установило определенный стандарт для человека с ее именем. Но ее, казалось, не беспокоили те стандарты, которым люди ожидали, что она будет следовать большую часть времени, намереваясь делать все по-своему, не слушая тех, кто говорил иначе. Однако за последние несколько месяцев он заметил, что, несмотря на ее вызывающее поведение, она, казалось, непреклонно следовала нескольким письменным и ограничительным правилам и редко нарушала их, поэтому сохраняла свой образ хорошей девочки нетронутой. Это было довольно интересное сочетание — то, как она подчинялась одним правилам и бросала вызов другим. И, несмотря на сильную неприязнь к ней, он помнил, как забавлялся, наблюдая за ее довольно избирательными и противоречивыми моральными принципами. Однако она не жульничала и не лгала, имея на то веские причины, и если бы она не делала этого для себя, то была бы уличена в том, что искажает собственную мораль ради других. Он знал это, потому что был свидетелем того, как однажды она помогла Поттеру в чем—то, что требовало нарушения некоторых серьезных правил, и он был ошеломлен — а также впечатлен — тем, что она была такой преданной и готовой помочь нуждающемуся другу. Но это не означало, что она все еще ему нравилась. Ему все еще нравилось возиться с ней посредством словесных обменов, и она была более чем способна позаботиться о себе. — Отсрочка? — Том заговорил, ухмыляясь и отбрасывая свои мысли: — Я должен был догадаться, что такая паинька, как ты, решит, что школьная вечеринка не соответствует твоим стандартам. Учитывая, насколько ты зануда, удивительно, что у тебя все еще есть друзья. Точно так же, как если бы он произнес волшебные слова, Том заметил огненные эмоции в ее глазах, когда негодование распространилось по ее лицу, а руки сжались в кулаки. Ее щеки покраснели еще больше, и в ее медовых радужках назревала борьба. Он никогда не верил, что видел более пленительное зрелище, чем то, что предстало перед ним, и его новообретенное очарование ею росло. — Это было неуместно, Риддл. В самом деле, особенно если учесть, что ты притворяешься намного лучше меня, — выплюнула она, очевидно, спровоцированная его бессердечными словами. — Удивительно, что люди могут переносить твой вид, потому что я знаю, что не могут. Меня тошнит от тебя, Риддл. Ты и твои жалкие, жалкие игры. Странно, но Том не почувствовал знакомого приступа гнева, который он всегда испытывал, когда кто-то оспаривал его статус или даже говорил ему в ответ. Вместо этого он почувствовал что-то похожее на трепет, от которого по спине пробежала дрожь. Он внутренне нахмурился. Было неприятно сознавать, что она оказывает на него какое-то влияние. Он быстро отмёл это как мимолетное событие и позаботился о том, чтобы то, как она повлияла на него, не отразилось на его лице. — А, значит, мышка все-таки вышла поиграть, — протянул Том, и злая улыбка искривила его губы, сделав похожим на ангела, недавно упавшего с небес. — Ты ошибаешься. Я пришла сюда не для того, чтобы играть, особенно с тобой, — тут же возразила она, и ее щеки покраснели еще сильнее. Потом вздохнула и потерла лоб. — Послушай, Риддл, как бы мне ни хотелось продолжить нашу маленькую размолвку, могу я взять отсрочку? Она бросила на него покорный взгляд. — Это зависит от обстоятельств, — непринужденно ответил Том, делая шаг к ней. — Так ты собираешься уходить или нет? Потому что, если ты останешься, боюсь, я не смогу этого гарантировать. Он одарил ее очаровательной улыбкой, от которой любой упал бы в обморок. Все, что она сделала, это тупо уставилась на него, прежде чем осмелилась закатить глаза. — Последнее, что мне нужно или чего я хочу, — это стать твоей подругой, — сказала она, фыркнув совсем не по-женски. — Я думал, что гриффиндорцы должны быть храбрыми. Том насмешливо поднял брови. Она саркастически улыбнулась. — Да, а я думала, что слизеринцы должны быть хитрыми. Думаю, этой ночью нас в любом случае ждет разочарование. Неожиданно тихий смешок сорвался с его губ, и хотя это заставило ее с любопытством взглянуть на него, Том прогнал его легким наклоном головы, отводя взгляд от очаровательной девушки перед собой к огромному и темному небу со сверкающими звездами, разбросанными по нему, как дорогие бриллианты. Теперь он мог немного разобрать слова музыки внизу и случайные хлопки фейерверков по всему городу, где другие люди праздновали свой собственный Новый год. Он подошел к месту рядом с ней, не обращая внимания на то, как она напряглась при внезапном уменьшении расстояния, и наклонился вперед, опершись локтями на перила. Отчетливый запах в воздухе, который, как он теперь знал, исходил от нее, стал сильным и пьянящим, хотя его название все еще не поддавалось отслеживанию. Они долго не разговаривали. Потом он услышал, как она вздохнула рядом с ним и сказала: — Разве ты не должен веселиться внизу с остальными? Почему ты все еще здесь? В самом деле, почему? — В отличие от тебя, — усмехнулся он, — мне разрешено оставаться в этой комнате, потому что она принадлежит мне. — Я была здесь первой, — возразила она почти по-детски. — И несмотря на то, что это твоя комната и ты здесь живешь, ты не хозяин этого дома. Драко сам предложил мне одну из этих комнат. Так что прямо сейчас я имею такое же право, как и ты, находиться здесь. Драко? Он невесело усмехнулся. И она сказала это так, словно действительно считала, что имеет право быть там. Они оба знали, что это не так. Она не была рождена для его мира и уж точно не была создана для него. Но все же было забавно наблюдать, как она пытается это сделать. Иногда он задавался вопросом, ставит ли он против нее — или за нее. — Тогда это очень плохо, потому что я остаюсь. Если тебе не нравится, как это звучит, — усмехнулся он, — почему бы тебе уже не уйти? Она поджала губы и фыркнула. — Потому что не хочу. Последнее, чего я хочу, — это вернуться туда. Там так много шума и людей, что я умру от удушья. — Знаешь, — он повернулся к ней, прищурившись, — если ты не хотела быть здесь с самого начала, то почему? Она нахмурилась и не встретила его проницательного взгляда. — Гарри настоял, — тихо призналась она. — Вечеринки — не мой тип сцен, но он сказал мне, что это может быть весело. Ухмылка медленно изогнула его губы. — И тебе никогда не приходило в голову, что твое представление о веселье отличается от его? Она обреченно вздохнула. — Вот почему я прячусь здесь, не так ли? Она скрестила руки на груди. — А как насчет тебя? Почему ты здесь? — Скука, — пожал он плечами. — Почему меня это не удивляет? Она саркастически проворчала: — Ты находишь все вокруг скучным. Было что-то в ее замечании, что заставило его брови дернуться, и он посмотрел на нее, действительно посмотрел ей в глаза, обнаружив, что другие люди будут нервничать под его пристальным взглядом. — Ты говоришь так, будто знаешь меня, Блэк. А ты — нет. — Не дай Мерлин, чтобы кто-нибудь когда-нибудь это сделал, — сказала она, без проблем встретив его взгляд. Потом она застонала и отвела от него глаза. — И сколько раз тебе повторять, что я Грейнджер-Блэк, а не просто Блэк? — Потому что ты Блэк, — ответил он как ни в чем не бывало, тоже отводя от нее взгляд. — Может быть, ты и не разделяла их по крови, но у тебя есть их имя. Сколько бы ты ни цеплялась за свою старую жизнь, ты никогда не сможешь вернуть ее обратно. Это твоя новая жизнь, нравится тебе это или нет. Она издала звук разочарования рядом с ним. — Да, но это не меняет того факта, что я не только Блэк, Риддл. Конечно, у меня есть их имя, но я прежде всего Грейнджер, и даже ты, со всей твоей так называемой силой и тому подобным, не можешь этого изменить. Он хихикнул, но звук был насмешливым, что заставило ее ощетиниться от гнева. — Ты можешь сколько угодно оправдываться, — сказал Том, — но это не меняет того, кто ты и как тебя зовут. — Я не похожа ни на тебя, ни на кого другого в этом городе, — твердо заявила она. — А ты — нет. Но ты все еще часть нас — в некотором роде. Что бы ты ни делала, подумай о нашей части. Ты можешь бунтовать сколько угодно, но, как я уже сказал, это не меняет того, кто ты сейчас. Он услышал еще один стон разочарования. — Почему я вообще спорю об этом с тобой? Она тихо удивилась, но потом громко фыркнула. — Знаешь что? Забудь об этом. Наслаждайся своим одиночеством, Риддл. Она сделала движение, чтобы уйти, и Том наблюдал, как она откинула волосы в сторону и взяла белую коробку с качелей позади них. Он даже не заметил этого, слишком поглощенный очаровательной девушкой, которую нашел на балконе. Интересно, что это было? Когда она повернулась и посмотрела на него, прежде чем сунуть ему коробку, он был слегка ошеломлен. Она не смотрела на него, как будто была смущена и не хотела видеть его реакцию. Он приподнял бровь, разглядывая коробку и ее застывшую позу, ожидая объяснений. Когда он не издал ни звука, она украдкой взглянула на него и быстро отвела взгляд, встретившись с его пристальным взглядом. — Ты можешь прекратить это и уже взять коробку? Она вдруг зашипела на него после нескольких минут молчания. Он не двигался. — Неужели я настолько тебя раздражаю, что ты закладываешь здесь бомбу? Какая ты гриффиндорка? — Бомба? Я не оставлю здесь бомбу! Она что-то пробормотала и застонала. — Зачем тебе все усложнять, Риддл? Том ухмыльнулся, все еще не принимая протянутую коробку из ее рук. — Я не тот, кто облегчает себе жизнь, я привык быть трудным. А теперь будь хорошей девочкой и скажи мне, что внутри коробки. Она уставилась на него. — Это так… это коробка кексов, — неохотно призналась она, слова с трудом вырывались у нее изо рта. Том обнаружил, что ему становится смешно. — Ты принесла кексы на вечеринку шестикурсников? Она закатила глаза. — Не начинай. Джинни уже посмотрела на меня и сказала, что это не вечеринка для первокурсников. Послушай, — вздохнула она, — я узнала от Драко, что у тебя сегодня день рождения… Я решила подарить тебе вот это. Том усмехнулся, глядя на обычную и простую коробку. — Он не завернут, и на нем нет банта. — Перестань вести себя как сноб и просто возьми его, чтобы я могла уйти отсюда, — отрезала она, прижимая коробку к его груди. У Тома не было выбора, кроме как поймать его своими опытными руками, его губы все еще кривились в усмешке. Против своей воли он открыл коробку и обнаружил внутри шесть шоколадных кексов с голубой глазурью. Однако каждый кекс имел свой дизайн, чтобы придать ему ощущение уникальности. — Это, по крайней мере, из «Медовых дюк»? — Спросил он, его насмешка медленно исчезла, когда он продолжил рассматривать кексы. Они выглядели достаточно прилично, чтобы, по крайней мере, поесть. — Нет, я их не покупала. Я… э-э… — она замялась, — я их испекла. Услышав ее признание, Том поднял на нее глаза и убедился, что она не лжет. Он снова посмотрел на коробку и почувствовал, как что-то шевельнулось у него в животе при мысли о том, что Блэк, несмотря на все, что он сделал с ней, и ее заявления о том, что она его «тошнит», испекла ему шесть кексов. Другие просто покупали бы дорогие сладости и десерты в «Медовых дюках» или «Мадам Пуддифут» или даже нанимали бы своих личных поваров, чтобы они их готовили. Странно, как такой простой и не дорогой подарок мог заставить его почувствовать что-то другое, кроме скуки, раздражения и гнева. И снова он обнаружил в ней другую сторону, которую не мог понять. Дерзкая, жестокая, жизнерадостная, упрямая, противоречивая, раздражающая, грубая, и все же добрая, умная, преданная и заботливая — даже с теми, кого она, казалось, ненавидела. Именно эти качества сделали Гермиону Грейнджер-Блэк. Она была похожа на луковицу, так как у нее было так много слоев, которые он когда-либо видел у одного человека. — Как ты добра. — Он хотел сказать это насмешливо, но вместо этого у него вырвалось тоскливое: Он мягко закрыл коробку и посмотрел на нее, прежде чем с насмешкой сунул ей обратно. — Я не принимаю подарков, которые потенциально могут быть пропитаны ядом. К тому же это не подарочная упаковка. Вряд ли это можно назвать подарком, не так ли? Снова был этот блеск, эта искра огненных эмоций в ее глазах, которая противоречила тому, что она не была всем сахаром, специями и всем хорошим. — В них нет яда, — с горечью сказала она. — Если бы я хотела убить тебя, Риддл, то голыми руками. Я не прочь тебя задушить. По крайней мере, ты будешь знать, кто тебя убил. Том улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз и не передала юмора. — Ах, именно так я и хотел, чтобы мой день рождения прошел: ядовитые кексы и угрозы смерти. Ты действительно высоко подняла планку, Блэк. — Перестань драматизировать, — фыркнула она. — Это тебе не идет, Риддл. Он пожал плечами и придвинул коробку к себе. Он открыл его и достал один кекс, прежде чем протянуть ей. — По крайней мере, докажи мне, что он не отравлен. Когда она посмотрела на него, он ухмыльнулся. — Никогда нельзя быть слишком осторожным, Блэк. — Ты смешной, — сказала она, хмуро глядя на него, но тем не менее выхватила кекс из его рук и с насмешливой улыбкой подняла его в знак всеобщего приветствия. — С днем рождения, ваша королевская заноза в заднице. Она посмотрела на него, довольно агрессивно кусая кекс, но Том мог только наблюдать за ее красивыми губами, когда она жевала, очарованный тем, как они двигались, поджимались, морщились и блестели. Он запоздало заметил, что в кои-то веки она пользуется блеском для губ, и он ей идет. Он довольно жадно, почти зачарованно наблюдал, как ее маленький язычок высунулся и облизал уголок губ, а большой палец коснулся глазури, до которой она не могла дотянуться, прежде чем нежно пососать кончик большого пальца. Она не смотрела на него, и, вероятно, это был невинный поступок с ее стороны, но Том был уверен, что никогда еще не видел более эротичного зрелища. Он почувствовал, как что-то шевельнулось у него в животе, что-то затрепетало внутри него, чему он не мог дать названия, продолжая наблюдать за ней без её ведома. На какое—то пугающее мгновение его разум опустел, и поэтому, повинуясь импульсу — полному движению, о котором он не подумал заранее, — он схватил ее за талию, притянул к себе и остановил любой звук, который мог вырваться из ее губ, своим собственным. Мир погрузился в тишину, как только его губы коснулись ее губ, на мгновение, которое, казалось, было посвящено только им. Трепетание в животе Тома превратилось в пчелиные ульи, почти подавив его, когда он поцеловал ее нехарактерно нежно. Но нежность прошла, когда он крепко, жадно прижался к ней губами, когда почувствовал едва заметное движение ее губ, которые наконец-то ответили на его поцелуй. Он быстро уронил коробку с кексами на пол, чтобы обеими руками притянуть ее к себе. Он мог мягко услышать шлепок упавшего кекса из ее руки, и любая заботливая мысль перестала существовать. Ее губы были мягкими и податливыми, и на вкус она напоминала шоколад и чернику; Том был опьянен ее вкусом во рту. Он никогда раньше не пробовал наркотики, но никогда не чувствовал себя так высоко, как в эту секунду, когда целовал ее. Впервые в жизни он не думал о последствиях того, что может последовать за этим. Он мог только целовать, пробовать на вкус, дразнить и смаковать ее, пока в его голове не осталось никаких мыслей, кроме нее, ее и ее. Позади них взорвалась серия фейерверков, и он едва слышал, как гости внизу кричат «С новым годом!». Однако он только крепче обнял ее за талию и поднес одну руку к ее мягкой горячей щеке, стирая все пространство между ними. Словно в ответ на его действия, она схватила его за плечо, больно — восхитительно — впиваясь ногтями в кожу сквозь одежду, в то время как другая рука запуталась и потянула за черные шелковистые пряди его волос. Он прикусил ее нижнюю губу и пососал маленькие звуки, которые она издавала, которые могли быть либо стоном, либо вздохом внутри его рта. Ее груди прижимались к его твердой груди, ее запах переполнял его нос, его уши почти разрывались от шума фейерверков позади них, и не было ни дюйма пространства, которое разделяло бы их. У него подскочила температура. Его кровь прилила к горлу, когда она провела языком по его нижней губе, заставляя его напрячься под черными брюками. Он согнул пальцы на ее бедре и крепко сжал его, и он вздрогнул, когда ее пальцы потянули ее волосы немного слишком сильно в ответ. Он двинулся вперед, заставив ее споткнуться о стену позади себя. Их губы потеряли контакт на миллисекунду, а затем она ахнула, когда их губы снова встретились — как будто чистый акт разделения их губ был преступлением. Он положил две руки на стену по обе стороны от ее головы, полностью заключив ее в клетку, не давая ей возможности убежать, прежде чем просунуть ногу между ее ног и крепко надавить бедром на ее промежность. Она застонала, и стон вырвался из его горла, когда она начала медленно тереться своим пахом о его ногу. Одна из его рук скользнула от ее щеки к тонким рукам и вниз к груди, где она казалась полной в его ладонях. Его большой палец коснулся ее твердого соска, что, казалось, подстегнуло ее, когда ее движения стали более быстрыми и уверенными у его бедра. Он чувствовал запах ее возбуждения, смешанный с запахом ее духов, и почти сходил с ума от желания этой упрямой и приводящей в бешенство женщины в его объятиях. Он был уверен, что у него начинается жар, судя по тому, как поднялась температура, и не знал, была ли она лекарством или причиной. Он провел языком по ее нижней губе в безмолвной, но нетерпеливой просьбе, и когда она с таким же рвением приоткрыла рот, не колеблясь скользнул языком внутрь, чтобы танцевать с ее языком. «Может быть, она не так невинна, как утверждает», — заметила какая-то часть слабо функционирующего мозга Тома. Она определенно не была застенчивой, и его тоже ничто не могло удержать. Затем раздался громкий грохот, и это было похоже на пощечину, когда реальность погрузилась в нее. Трепет в животе прекратился, когда она напряглась в его объятиях. Ахнув, она оттолкнула его от себя, и он отшатнулся, но тут же восстановил равновесие. Ее глаза были такими же дикими, как и волосы, но губы распухли, щеки покраснели, а грудь тяжело вздымалась. Она выглядела очаровательно. Они уставились друг на друга; одна пара медово-карих глаз была широко раскрыта от недоверия, в то время как другая пара индиго глаз была широко раскрыта от осознания. Между ними были только резкие слова, и никто не сказал ни слова, чтобы заговорить о случившемся безумии. В ее глазах промелькнуло знакомое чувство — чувство, которое Том так хорошо знал. Она покачала головой и продолжала трясти ею, когда повернулась на каблуках и выбежала из комнаты. Том остался стоять там, ее вкус все еще был у него во рту, а трепет в животе, казалось, утих. Но в его груди громкий грохот сердца, которое билось в полном ритме, как взрывающийся в небе фейерверк, долго не прекращался. Забавно было бы сказать, что после всего, что он с ней сделал, именно этот поцелуй окончательно заставил ее бояться его. Интересно, сможет ли он сделать это снова и позволит ли она ему?