Во сне и наяву

      Пожалуй, все началось с того, что он вдруг открыл глаза.       Несколько мгновений он оглушено моргал, едва ли понимая, что произошло, прежде чем, чихнув, не упал на четвереньки, расцарапав ладони в кровь о колючие шипы. Кругом было тихо.       Слышен был только глухой, будто бы призрачный стук, источника коего он не нашел.       Длинные, белокурые волосы упали на лицо спутанной паутиной, и ему потребовалась секунда на то, чтобы понять, что они — его собственные. Миг спустя, имя, произнесенное с таким тоном и выговором, точно он сам сорванным голосом прокричал его вслух, пронеслось летучей мышью в мыслях, рваных и торопливых.       «Леголас»       Имя было странным, звонким и полынно-горьким, и на языке осело вяжущим лиственным привкусом чего-то старого и родного. Должно быть, когда-то это было его имя.       Волосы мешали, в носу щекотала пыль, а за ухом застрял сухой коричневый листок, который рассыпался с больным хрустом, стоило только Леголасу взять его в руки. Он поморщился.       Тяжелая растрепанная коса упала за спину, полусгнившая лента, некогда богато расшитая серебром и жемчугом, мертвой змеиной чешуей легла у его ног. Леголас отряхнулся, с легким рассеянием пробегая пальцами по губам, щекам и лбу — собственное лицо безнадежно стерлось из памяти, насмешливо мелькнув белым пятном. За ухом он нащупал полоску шрама, а, стоило коснуться скулы, пальцы покрылись чем-то теплым и липким.       В растерянности он взглянул на руку, с удивлением обнаруживая нечто бруснично-красное на своей коже. «Кровь», — подсказывает усталое, перепутанное сознание.       — Кровь, — повторил Леголас, вслушиваясь в хриплое звучание собственного голоса.       Облизав сухие губы, он огляделся по сторонам. Сухие ветви и тлеющие листья кругом, тауповые выцветшие лепестки под ногами и клетка переплетения голых крон над головой.       Кажется, между корней того грузного, черного дуба он и спал, в ворохе листьев, пока нечто не разбудило его. В груди кольнуло, и, приложив руку, Леголас почувствовал неверное, быстрое биение сердца. Должно быть, именно этим был тот стук.       Должно быть, это означало, что он все еще жив. Было ли это тем, к чему он стремился, засыпая? Он не помнил.       Леголас, прислушавшись, ощутил лишь диковинное чувство холодной пустоты где-то внутри себя, как если бы он лишился чего-то ужасно важного — этого он тоже не помнил. Это более не имело значения.       Не то чтобы он мог вспомнить, что вообще имело значение, поэтому сделал единственное, что пришло на ум: пошел вперед.       Он брел, без какой-либо цели, продираясь сквозь заросли колючего, сухого терновника, похрустывая мертвой травой под ногами и следуя странному, тянущему чувству на сердце, название которого потерялось где-то в илистых болотах разума.       Сколько шел, Леголас не знал. Быть может, прошли дни, может статься — часы: усталости он не чувствовал, а вокруг по-прежнему было серо и тихо. Он шагал по сыплющимся пыльной землей и мелкими камешками берегам реки, тускло поблескивавшей медной ржавчиной и извивавшейся тоненьким ужом.       Изредка на пути ему попадались лужицы былых озер, обросшие мхом поваленные деревья и обломки кустов. Леголас не знал, где находится и куда идет; он не вспоминал, где оказался в момент, когда сон захватил его в свои липкие паучьи объятия и почему позволил этому случиться. Отчего-то ему хотелось верить, что тогда, во времена, когда все было немного иначе, и, должно быть, ярче, он был достаточно разумен, чтобы иметь веские причины на это.       Однако на грани сознания, туманного и мглистого, мятежно трепыхалась уверенность, что, где бы он ни заснул, более этого места не было. Мир, чем бы он ни был, изменился, и то, что Леголас знал когда-то, исчезло вместе с тем, кем он когда-то был.       Стало быть, это значило, что следует искать новую дорогу.       Леголас замер, когда раненой птицей упало кровавое воспоминание: любить, его обещали любить всю вечность, и после, когда она завершится. Из серого мир становится дымчато-чермным, точно кровь и гниль, отравившие некогда бурные реки.       Он остановился тогда, встревоженный памятью о былых жарких, полных любовного отчаяния прикосновениях, лихорадочных объятиях и резких, бьющих наотмашь словах. Леголас помнил поющее чувство текущей жизни, пылкой, изломанной и неправильно сложенной. Должно быть, он уснул, потому что не сумел уйти.       Тишина звенела по-прежнему, но он тяжело вздохнул, распознав эфирное присутствие чужака. Того, что когда-то звали Солнцем, не увидеть сквозь путаницу ветвей, но воздух дрожит и кривится маревом, являя Леголасу Его.       Он едва не спросил тогда: «Кто ты?», но осекся, поняв, что на самом деле не желает знать ответа. Леголас взирал с равнодушием, не способный на иное, и видел мертвый малахит глаз, угольную черноту на кончиках пальцев и синеву в уголках губ; мир, может статься, окутала старость, но стоящий же пред ним не был жив.       — Отчего ты здесь, глупое дитя? — шептал ему ветер, поет треском сломанных костей дубовых листьев и изуродованных стеблей гордых роз. У духа белесая пелена сна и тления на глазах, которых будто бы и быть не должно; Леголас не видел его, просто лишь смотря, но взглядом ненароком цеплялся за мелкие детали — борозду ржавых ожогов, слепой глаз, серебряную вязь вышивки по вороту, мутную белизну и моховое злато колец.       Он видел лишь осколки мозаики, что рассеивается, стоит только попытаться сложить воедино. Это могло бы быть печальным иль тревожным, однако ему было любопытно, — сердце мечется, бьется о ребра невесть отчего, испуганное и изболевшееся.       — Почему ты позволил Лесу умереть?       Он склонил голову набок, потупил взор, точно соскользнув вниз, по инерции, вспомнил старую игру, да невольно, по старинной привычке пробормотал слова первого акта прежде, чем нашел в этом смысл.       — Отчего же ты бродишь здесь, любимое дитя? — хохотал скрипом древ-великанов. — Минувшая заря была краснее крови, и не тебе суждено было стоять под нею.       — Не моя судьба быть здесь? — вопрошал Леголас, в задумчивости разглядывая свои пальцы, ни углем, ни багрянцем не тронутые. — Однако ведь я сделал выбор и отвечать за него был готов...       — Не тебе!.. — бесновался дух, вскричала сотней птиц. — Другой твой путь, другое предначертано было, глупое-глупое, любимое дитя. Уходи, беги к великим водам, пока не поздно уж...       Леголас коснулся своих губ, вдруг вздрогнувших и чудно изогнувшихся: гримаса странная, улыбок он не помнил, но не такими, чудится, им быть должно... Призрак тянул к нему руки, с черными, морионовыми пальцами, и стучало в ушах сердце; в Лесу умирающем, догорающем и новом ему, быть может, и не суждено было никогда оказаться, но, меж тем, последний свой приют Леголас там обрел.       — Здесь мое сердце, — рассмеялся он, и так, пожалуй, все закончилось бы. И духа ведь, духа, тянувшего к нему сложенные ладони, в которых сердце, корой покрытое, покоилось, не было. Не было бы, сделай он все, как положено — по судьбе, по начертанному.       Не было бы, не вспомни он вновь кое-что так страшно важное или же то, что, может быть, было когда-то важным:       — Где мой отец? — спросил Леголас, твердо зная свое имя.       И духа не было бы.