Two hearts that beat as one

Скамья холодная. Краска, которой уже тысячекратно покрывали ветхие дощечки, дабы выглядело все это дело более-менее сносно, давно облупилась — хоть пальцем выковыривай. Воздух столь же холодный, отчего изо рта забавно выходят клубы пара, замерзшие мозолистые пальцы неторопливо перебирают гитарные струны, а тихий голос что-то ненавязчиво напевает под их мелодичный перелив. Несмотря на суровые питерские морозы, Аякс любит ближе к ночи вот так выйти во двор у своей допотопной, но такой родной пятиэтажки, и, усевшись на излюбленную скамью, негромко играть на гитаре старомодные советские песни. Соседи давно свыклись, да и чихать ему хотелось как-то на их мнение. Желтая клетчатая рубашка, теплый пуховик, узкие синие джинсы, грубые тяжелые ботинки на шнуровке и шапка с помпоном, из-под которой забавно торчат рыжие пряди — это Аякс. Обычный студент экономического факультета, самая настоящая душа компании и неумолимый оптимист, которого буквально можно описать одной фразой — шило в заднице, ибо по-другому его, казалось, нескончаемую энергичность вкупе с безграничным энтузиазмом объяснить нельзя. Мало того, что этот парниша участвует где только может, так еще и учится на отлично, не прилагая к этому особых усилий: преподаватели его любят, да и у самого него котелок варит неплохо. К тому же, как о нем отзывается женская часть коллектива, Аякса боженька красотой не обделил: лицом и телом он вышел очень даже неплох, чем не только с легкостью располагал людей к себе, но и ненароком разбивал уйму девичьих сердец. Разбивал, потому что ни одной из безнадежно влюбленных взаимностью не отвечал: считает, что отношения ему ни к чему, да и сердце его давно занято… другим человеком. За спиной вдруг слышатся едва различимые шаги, разбавляемые тихим хрустом снега. Уголки губ Аякса дергаются в легкой полуулыбке, но сам он от занятия своего не отвлекается: эту походку за добрые несколько лет он научился узнавать из миллиона. Слышит, как скамью осторожно обходят, краем глаза видит, как по левую сторону от него беспардонно садятся и как ни в чем не бывало кладут рядом с ним картонный стаканчик, должно быть, горячего чая. — Аякс, на дворе минус двадцать семь, а ты даже пуховик не потрудился застегнуть. Хочешь слечь с температурой перед зимней сессией? Рыжеволосый с тихим смешком откладывает старенькую гитару и наконец поднимает взгляд на сидящего подле него собеседника. Как всегда одет с иголочки: кофейные вельветовые брюки, аккуратные сапоги, зимнее пальто орехового цвета и руки, привычно облаченные в черные перчатки и сложенные в замок на закинутых друг на друга ногах. Его зовут Чжун Ли — коренной китаец, студент исторического факультета, круглый отличник и дражайший сожитель Аякса по совместительству, с которым они съехались еще с первого курса, ибо самостоятельно снимать квартиру бедному студенту в Питере означает постоянно питаться дошираком, или того хуже — петрой, и в конечном итоге загнуться с гастритом где-нибудь в канаве. Квартирка их небольшая — типичная российская однушка со слегка потрепанным раскладным диваном и твёрдой односпальной кроватью в углу. К слову, на диване обычно располагается именно историк, но иногда, допустим, когда изверги под названием «ЖКХ» отрубают отопление раньше срока, становится холодно и Аякс скорее перебирается под бок к своему сожителю. Вдвоем теплее. Внешность у Чжун Ли, как считает Аякс, невероятна, как и весь он сам: острые черты лица, подтянутое тело, изящные тонкие пальцы, практически постоянно скрытые за черными перчатками, но среди всего изобилия его красоты отчетливо выделяются именно глаза глубокого шафранного цвета. О, дьявол, в эти манящие очи он готов глядеть хоть целую вечность, глядеть и бесконечно тонуть, тонуть, и тонуть в их медовом блеске — настолько они прекрасны. Его длинные каштановые волосы, выцветшие на концах, всегда собраны в аккуратный низкий хвост — выглядит это, конечно, сногсшибательно, но здешние престарелые люди с совковым мышлением все никак не устают пялиться на него, словно бараны на новые ворота. Он уже, несомненно, свыкся с их косыми взглядами, свыкся даже с оскорблениями от пожилых дам на лавочке по типу «педераст проклятый», лишь галантно складывая руки за спиной и сдержанно отвечая «и вам доброго дня, сударыня». И спрашивается, собственно, как не поддаться искушению и не втюриться в такого прекрасного, начитанного, вежливого, да и в целом идеального молодого человека с безупречной успеваемостью и до дрожи бархатным голосом? Вопрос, конечно, хороший, но ирония в том, что Аякс давно влюбился, и влюбился причем «по самые помидоры», как говорится в простонародии. В первые месяцы совместного проживания он свято верил, что в Чжун Ли видит лишь хорошего собеседника и друга, но время шло, а осознание того, что ни черта он не дружеские чувства к нему испытывает, все ближе и ближе подкрадывалось к рыжей голове несчастного студента. Было тяжело жить с человеком, о котором мечтаешь бессонными ночами, к которому бесконечно желаешь прикоснуться без какой-либо на то причины, но он смиренно терпел. Да и сейчас, собственно, терпит, ибо сил признаться своему объекту воздыхания в чувствах он так и не нашел.

И как долго будет длиться эта тоскливая пытка?

Аякс потягивается и зевает, словно довольный кот, и берет-таки в руки столь заботливо принесенный приятелем стаканчик, отхлебнув ароматного напитка. С мятой, как он и любит. Это заставляет невольно улыбнуться. — Тебе ли говорить о том, что я легко одет, золотце, когда ты в минус тридцать в пальто щеголяешь, — Аякс снова зевает, пряча улыбку в кулаке: он абсолютно точно знал, что его обязательно упрекнут из-за «халатного отношения к здоровью», но все равно сделал по-своему. Гаденыш. — В зимнем, прошу заметить, — хмыкает историк, — и очень теплом. — Один черт, — Аякс фыркает и, отложив уже остывающий чай туда, откуда он его взял, собирается снова взять гитару и приняться бренчать по струнам, вспомнив у себя в голове какую-то ненавязчивую мелодию, как вдруг его мягко останавливает рука в перчатке. Пара голубых глаз, застывшая в немом вопросе, устремляется на ласково улыбнувшегося Чжун Ли. — Аякс, душа моя, ты превосходно играешь, но пальцы у тебя уже настолько онемели, что едва шевелятся. — Русские мороза не боятся! — В таком случае ты какой-то неправильный русский, — он усмехается, — чуть ветерок дунет – уже валяешься в постели с градусником под боком. — Эй! А сам-то! — А когда это я в последний раз болел? — Да вы, китайцы, и ядерную войну небось переживете, — Аякс обиженно цокает языком и скрещивает руки на груди, словно малое дитя, а Чжун Ли на это лишь смеется. Тихо, с легкой, беззлобной хрипотцой — будто мурлыча. Шутки такого рода ни его, ни рыжеволосого не смущают, поэтому черный юмор в их «высокоинтеллектуальных» беседах проскакивает частенько. Повисла тишина, разбавляемая тихими завываниями ветра. Но тишина эта вовсе не неловкая, напротив: в скромном обществе друг друга им всегда было комфортно, поэтому молчать часами и просто сидеть бок о бок для них не было чем-то из ряда вон выходящим. Даже как-то спокойнее на душе становится. Рядом с Чжун Ли в принципе всегда спокойно — Аякс не знает, влюбленность ли играет с ним такую шутку, или же аура у историка какая-то особенная, но это действительно так. Все тревоги в его присутствии будто испаряются, а о проблемах и думать забываешь — чудо, не иначе. Аякс даже как-то раз сравнил его с котом, который ложится на больное место, согревая его теплом своего тела, после чего вся боль магическим образом исчезает. Чжун Ли такая параллель только позабавила. — Дай мне свои руки, — вдруг произносит историк спустя долгие минуты молчания. — Что? Зачем? — Просто дай. Аякс смотрит вопросительно, мнется, никак не решаясь, но все равно доверчиво протягивает руки. Чжун Ли же аккуратно стягивает с себя флисовые перчатки и под внимательным взглядом напротив обхватывает чужие ледяные ладони в собственные, теплые и большие, поднося их к своему лицу и обдавая чуть погрубевшую кожу горячим дыханием. Чтобы согреть, разумеется. Рыжеволосый же за это мгновение, кажется, разучился дышать. — Теплее? — историк мягко улыбается, большим пальцем потирая чужие кисти рук. — Да… — немного помедлив, выдавливает из себя обескураженный парень и растерянно охает, когда чувствует, как к его ледяным пальцам прижимаются чужие теплые губы, — Чжун?.. Ты чего? Историк молчит. Он несколько секунд размышляет над ответом, — Аякс в этот момент готов был поклясться, что услышал, как голове собеседника со скрипом закрутились шестеренки. После тот, хмыкнув, выдает: — Пытаюсь понять. — Понять что? — Хочу ли я тебя касаться. От этих слов, прозвучавших словно гром среди ясного неба, многострадальческое сердце Аякса моментально ухнуло в пятки: случилось это то ли от безграничного счастья, нахлынувшего в один миг, то ли от страха, что все происходящее может оказаться лишь злой шуткой воображения. Он, глупо хлопая глазками и глядя в сосредоточенное лицо напротив, пребывает в тихом шоке, будучи не в силах выдавить из себя хоть какой-то звук. Это все ведь правда не сон?.. Не иллюзия?.. Хочется убедиться в реальности происходящего, побольнее ущипнув себя, но двинуться рыжеволосый не в силах. Просто продолжает глупо пялиться и подмечает, как бегают глаза у историка — нервничает, это видно. Последний же, отпустив, наконец, чужие ладони, негромко откашливается в кулак и продолжает: — Извини, что так внезапно, но я должен был… рассказать тебе об этом. В последнее время я ощущаю необъяснимую тягу к тебе: не только физическую, но и духовную. Кроме того, рядом с тобой я чувствую, как мое сердце начинает биться чаще, — историк, неторопливо жестикулируя, выглядит так, словно он сейчас не в любви признается, а экзамен сдает, ей-богу, — Я слышал, что это является признаками влюбленности, поэтому решил проверить на практике. Аякс на это молчит. Где-то с половину минуты переваривает сказанное, тщательно обдумывает все, упорно глядя в себе в ноги, а затем неожиданно даже для самого себя смеется: звонко и немного хрипло. Теперь настал черед Чжун Ли удивляться: его брови растерянно ползут вверх, а лицо выражает искреннее недоумение. — Я сказал что-то смешное? — Прости-прости, но неужто-ты речь готовил? Выглядит так, словно ты часами это перед зеркалом проговаривал, — не переставая посмеиваться, произносит Аякс, глядя на то, как историк очаровательно хмурит тонкие брови и поджимает губы. Сразу видно, смущается — рыжеволосый уже давно научился распознавать эмоции в его мелких жестах. — Смешно ему… Я, между прочим, старался, — бубнит историк и оскорбленно скрещивает руки на груди. — Глупенький, — Аякс улыбается, впервые за недавнее время счастливо улыбается и неуверенно, будто спрашивая разрешения, тянет руку к чужому лицу, мягко огладив ладонью бархатную щеку историка. Тот с шумом выпускает воздух сквозь приоткрытые губы и прикрывает глаза, подставляясь под ласку. Холодно. В голове кочует целый ворох мыслей, но желает Аякс сейчас только одного: это побуждение вызывает в нем блаженный трепет, отдающий легким покалыванием на кончиках пальцев в волнующем предвкушении. Он завороженно смотрит на Чжун Ли сверху-вниз, такого неземного красивого, с прикрытыми глазами и робко подрагивающими ресницами, и обводит языком свои пересохшие губы. Аякс скользит пальцами к чужому подбородку, чуть приподнимая, а историк, приоткрыв глаза с застывшим в них немым вопросом, замирает с бережным ведением пальцев по его коже. — Могу ли я?.. А, хотя, к черту, — вдруг, шикнув, бросает Аякс и, собрав всю свою решительность в кулак, отрывисто подается вперед, примыкая к столь горячо желанным губам. Он и без того слишком долго бездействовал, бездействовал и просто наблюдал за обожаемыми очертаниями откуда-то со стороны, с жадностью впитывая каждое его действие, каждое слово. Слишком долго он не знал, что разъедающие его изнутри чувства были взаимны. Шафранные глаза историка распахиваются в непонимающем восхищении, и он, помедлив несколько секунд и окончательно сложив весь пазл в голове, в следующее мгновение уже притягивает рыжеволосого к себе, юркнув замерзшими ладонями под его расстегнутую куртку. Контраст ледяного декабрьского воздуха и горячих губ историка пьянит не хуже алкоголя. Аякс, уже послав к черту все надуманные преграды, целует почти жадно, вдыхая столь родной запах, и обнимает возлюбленного за шею, блуждая холодными пальцами по разгоряченной коже. Чжун Ли же самозабвенно отвечает ему, слегка сжимая чужие бока, и притягивает ближе, не желая отпускать, словно опасаясь, что обожаемый силуэт вот-вот растворится в его руках. Казалось, что все эмоции, которые успели у обоих накопиться за столь длительное время, нашли свой выход именно в этом, таком простом, но одновременно чувственном поцелуе. Когда они отрываются друг от друга, сбивчиво дыша, Аякс видит, как щеки историка залились пунцовым, а влажные от поцелуя губы слегка припухли. Он готов поклясться, что если бы глазами можно было фотографировать, то он бы обвесил всю квартиру этими снимками — настолько бесподобно это выглядело. Они сидят молча еще пару минут, неспешно восстанавливая дыхание и переваривая случившееся, пока Аякс не чувствует, как чужие пальцы с нежностью заправляют его прядь волос за ухо. — Пойдем лучше внутрь. Ты весь замерз, — негромко говорит Чжун Ли и, мягко огладив его щеку, лениво поднимается с места, на что рыжеволосый возмущенно хмурит брови. И в такой-то момент у него есть силы думать о каком-то там холоде? — Даже моя мама не так сильно печется обо мне, как ты, — он ворчит, наблюдая за тем, как историк по-отцовски садится перед ним на корточки и застегивает ему пуховик, словно маленькому ребёнку. — Я всего лишь не хочу, чтобы ты простудился, — невозмутимо отвечает Чжун Ли, еще раз поправив несчастный пуховик Аякса, и поднимается, выпрямляясь в своей привычной манере и запуская руки в карманы пальто. Рыжеволосый выглядит как сонный взъерошенный чиж, и это его забавляет, — Идем? Аякс отмалчивается пару секунд, должно быть, о чем-то задумавшись, а после, глядя на него исподлобья, опасно щурится, и историк, цыкнув и закатив глаза, сразу понимает, что это его выражение лица не сулит ничего хорошего. Он слишком хорошо его знает. — Только если чмокнешь меня еще разок, — Аякс по-лисьи улыбается, невинно тыкая пальцем в собственную щеку, а историку остается только тяжко вздохнуть. Вот же хитрая морда! Чжун Ли, взвесив все «за» и «против» и осознав осознав, что по-другому не усмирит это рыжее недоразумение на ножках, касается его линии челюсти пальцами и, склонившись, целомудренно целует в губы. Вот так, легким касанием припав к их уголку и очередной раз оставив на них терпкую, тягучую сладость. Аякс, который, очевидно, рассчитывал только на поцелуй в щеку, пару раз смаргивает, кажется, вовсе не дыша, а Чжун Ли, явно предполагавший такую острую реакцию, растягивает губы в победной ухмылке. Он, горделиво развернувшись на пятке, привычно складывает руки за идеально прямой спиной и как ни в чем не бывало неторопливо шагает в сторону подъезда. — Эй-эй, а продолжение банкета? — выпаливает ему в догонку пришедший в себя Аякс, с возмущением махая рукой, мол, «я все еще здесь, между прочим!». — Дома, золотой мой, дома! — отвечает историк и салютирует, даже не соизволив развернуться. Каков мерзавец! Рыжеволосый недовольно цыкает, но все же подрывается с места, спешно схватившись за гриф оставленной гитары, словно за спасительный круг, и быстрым шагом мчится к Чжун Ли, как вдруг… неприлично громко чихает. Черт, кажется, все-таки простыл.