Твой глупый экзорцизм

Не нужно золотых монет и дорогих камней, До них мне просто дела нет, тебе не убежать. Меня пытался подкупить, но я тебя сильней, И жить тебе или умирать — лишь только мне решать.

      Мокрый пол казался обжигающе-ледяным, а заброшенный женский туалет — камерой Азкабана. По крайней мере, Гарри думал, что заключённые испытывают примерно те же муки, что и он сейчас, правда, с одной только разницей: им для этого пришлось совершить самые тяжкие из существующих преступлений, а ему — просто родиться.       Разве это справедливо?       Но сил думать о справедливости, когда кости почти хрустят, как от мощного Круцио, у Гарри не было; сидя на коленях, он упирался одной рукой в стену и кусал губы, изо всех сил сдерживая крик боли. Он всеми силами пытался — нет, не выжить — не показать свою слабость, не выдать, что ещё совсем немного — и он сдастся, не в силах противостоять могущественному существу в своей голове.       Гарри Поттер умел отпугивать дементоров и побеждать боггартов, но демонов изгонять его никто не учил.       — Глупый ничтожный мальчишка, — шипел змеиный голос внутри, разрывая барабанные перепонки и заставляя сознание разлетаться на осколки. — Снова спутался с этими предателями чистой крови, недостойными даже стоять с тобой на одной земле… Когда же ты уже наконец это поймёшь?       — Рон и Гермиона… не… предатели… — выдохнул Гарри, не в силах нормально говорить: его горло будто бы держала невидимая рука, сжимающая его с каждой секундой всё сильнее. — Не смей…       — Однажды ты усвоишь урок. — Боль стала почти невыносимой, и Гарри, не удержавшись, упал спиной прямо в лужу. Потолок туалета, покрытый плесенью, расплывался перед глазами, и Гарри был благодарен за то, что его сейчас никто не видит. Плаксу Миртл, вечную обитательницу этого Мерлином забытого места, он лично прогнал с помощью чар — и как противно было осознавать, что даже такому простому и полезному заклинанию его научил тот, кто сейчас, издеваясь, заставлял его корчиться от адских мук.       Волдеморт.       Он жил в Гарри, сколько тот себя помнил: сперва — отголоском, шёпотом в голове, который казался Гарри своим собственным, затем стал голосом зла и тёмной стороной детского сознания. Он начал говорить с Гарри, когда ему было шесть; это были приказы, внушения, которым невозможно было противиться ребёнку; да что уж там — Гарри не мог этого и теперь, за что ненавидел себя. Потому что демон не просто подкидывал ему неправильные решения — он учил убивать, упиваться чужими страданиями, издеваться над теми, кто слабее, предавать и врать. Он пытался управлять Гарри, как марионеткой — только Гарри ею никогда не являлся, поэтому пытался бороться: до последнего, даже когда сопротивление казалось бессмысленным.       Но руки опускались всякий раз, когда Гарри понимал: не в его силах предотвратить происходящее. Он видел, как возвращаются Пожиратели Смерти, наблюдал за тем, как Рон, Гермиона и другие его одноклассники создают сопротивление и готовятся к битве, знал, что Дамблдор занимается уничтожением так называемых крестражей, осколков Волдеморта, и с горечью признавал, что это всё не имеет смысла — потому что настоящий Волдеморт жил в нём, и никто не смог догадаться, кем он был на самом деле, что Том Марволо Реддл — лишь оболочка для тысячелетнего демона, который наконец набрал достаточно силы, чтобы исполнить свою главную цель. «Старый идиот думает, что о чём-то догадывается, — шипел Волдеморт Гарри, — ему кажется, что ты можешь быть крестражем. Но ты не крестраж, ты — это я с тех самых пор, как я, по их мнению, попытался тебя уничтожить. И ни одна Авада Кедавра этого не изменит».       О, Гарри знал: Волдеморт не раз рассказывал ему его — их? — историю: о том, что Волдеморт не рассчитал силы и, когда его армия начала падать, а он сам — слабеть, он услышал пророчество о мальчике, который сумеет его одолеть. И из двух Волдеморт выбрал его — но не в соперники, а в сосуды, готовые треснуть при первой же возможности и выпустить хранящееся внутри страшное зло. И пока волшебное сообщество праздновало победу на костях Джеймса и Лили Поттер, Волдеморт упивался иронией — тем, что он подчинил себе разум того, кого эти жалкие колдуны считали своим героем.       И Гарри жил с ощущением неизбежности, с виной, что он невольно являлся предателем, потому что не мог рассказать правду — боялся за других, за себя, слишком устал от бесконечной боли, которую причинял ему Волдеморт, стоило ему оступиться. Он не просто контролировал Гарри — он отрезал его от внешнего мира, не позволял заводить друзей и приятелей, пытаться избавиться от клейма чужака. Волдеморт был не ревнивцем, о нет — он являлся бесконечным собственником, а Гарри — его вещью, которую он не мог передать хотя бы во временное пользование кому-то другому. Гарри слишком хорошо помнил, что было, когда он обратил внимание на Джинни Уизли: тогда он тоже так корчился на полу этого самого туалета, пока змеиный голос в голове яростно чеканил: «Ты принадлежишь мне. У тебя есть только я, и только мне решать, что и когда ты будешь чувствовать». Иногда Волдеморт питался эмоциями Гарри — а порой подчинял их себе, чтобы показать Гарри, какое он ничтожество, и тогда он так и сделал. Гарри не забыл, как к невыносимой боли прибавилось извращённое удовольствие — и он тогда, не в силах контролировать себя, потянулся рукой к саднящему паху под презрительный хохот — а после разрядки думал, какой он мерзкий и жалкий, раз позволил демону одержать верх даже в этом.       И теперь он тоже не мог признать очевидное: его тело и разум уже давно принадлежали Волдеморту, и сопротивляться не было никакого смысла. Вот и сейчас всё случилось, как и обычно: боль резко прошла, и он, не веря, что всё закончилось, сперва сел, а затем поднялся на ноги, всё ещё держась рукой за стену. Внезапный порыв ненависти — к самому себе, к Волдеморту, ко всему, что происходит — заставил его резко ударить кулаком в стену, практически в кровь сбивая костяшки.       Какой же он всё-таки…       — За все эти годы ты так и не понял, — металлическим тоном произнёс Волдеморт в голове. — Ненавидя меня, ты ненавидишь самого себя, потому что мы — одно целое. Однажды тебе удастся это понять, и тогда ты сам придёшь ко мне.       Голос замолчал, и Гарри вновь сполз на пол от бессилия и безысходности. Волдеморт ошибался: Гарри давно всё было понятно. Возможно, рано или поздно он смирится и станет тем, кем предначертано, перестав обманывать себя, — но пока его кости ещё целы, а разум хотя бы отчасти чист, он не сдастся на милость демона и будет продолжать бороться — или терпеть?       Терпеть.       Потому что на большее он не способен.

Мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня, Но ты стоял один в хрустальной тишине. И снег застыл, часы бегут, я буду повторять: Когда-нибудь настанет час — ты сам придёшь ко мне.