Всё равно тебя найду

      Она снова видела этот сон.       Она шла по какому-то коридору, одновременно знакомому и совершенно чужому. Длинное зелёное платье шлейфом тащилось за ней по полу; в жизни она никогда такое не носила, но теперь наряд казался ей до бесконечности привычным — как и диадема в красиво уложенных волосах. Руки были сложены перед собой, осанка — до идеального ровной, а шаги степенными; она не узнавала себя, но всё это в совокупности было настолько понятным и правильным, что задумываться о том, что и почему происходит, мягко говоря, не хотелось.       Декорации сменились: она вошла в многолюдное светлое помещение, и все, кто находился в нём, одновременно склонились, стоило ей здесь появиться. Она почти незаметно улыбнулась: столько раз видела почтение, а радует, как в первый. Объяснить своё стойкое чувство дежавю не получалось, но она и не желала: была ли разница, когда всё так приятно и, что главное, правильно? Она замерла, рассматривая стайку девушек в простых платьях у стены: все они уставились в пол, не смея поднять на неё взгляд; некоторые были очень даже миловидны, но ни одна не могла сравниться с ней — ни красотой, ни влиянием…       За спиной раздались шаги, и она обернулась, чтобы в следующий миг вздрогнуть: случилось то, что неизменно заставляло её сердце биться быстрее. Перед ней стояла высокая рыжеволосая женщина, и она отличалась от остальных девушек здесь — не только статностью, но и тем, что её лицо будто бы размывалось. Вуаль лежала сзади, но при этом казалось, что она скрывает всё лицо: не получалось разглядеть ни одной черты, хотя других она видела отчётливо. Она скользила глазами по мягким локонам, рубиновому ожерелью, дорогому фиолетовому платью, сложенным рукам…       Руки.       Она всегда останавливалась именно на них — точнее, на кольце, которое украшало один из тонких пальцев. Это был огромный каплевидный изумруд в окружении камней поменьше; у неё у самой было множество колец, не менее дорогих и красивых, но отчего-то именно это заставляло её сердце тревожно замирать — то ли в предвкушении, то ли в страхе. Это изумрудное кольцо намертво примагничивало её взгляд, но она всё же сумела его оторвать, чтобы посмотреть в глаза рыжеволосой; почему-то она думала, что на этот раз она сможет их разглядеть. С этой мыслью она вскинула голову…       — Нур, просыпайся, ну же! Всевышний, дай мне сил! Ты опять за своё?       Громкий крик вывел её из дурмана, и, распахнув глаза, она некоторое время осоловело пялилась на мягкие кресла, светлые стены, стопку книг и гневное лицо… своей коллеги. Оно и развеяло окончательно остатки сна.       — Проснулась наконец? — нависшая над ней крашеная блондинка упёрла руки в бока и подарила ей яростный взгляд.       — Лейла, не кипятись, — пробормотала наконец Нур, осознав, что её вновь разбудили на самом интригующем и важном месте. — Что уже стряслось?       — Угораздило же тебя уснуть прямо перед встречей с клиентом! — успокаиваться Лейла явно не собиралась. — Там такая дама, что лучше не спорить; я уже устала её успокаивать отмазками, что у тебя завал с документами. Сама и объяснишь ей, почему опоздала…       — Ладно, всё, — Нур поднялась с дивана и поправила слегка помявшийся хвост тёмно-рыжих волос. — Иду, только перестань кричать.       Шагая по коридорам офиса вслед за уже слегка поутихшей Лейлой, Нур в очередной раз корила судьбу, которая не дала ей досмотреть сон. Он снился ей далеко не впервые, и каждый раз что-то мешало ей увидеть наконец лицо таинственной хозяйки изумрудного кольца: то будильник, то абсолютно несвоевременный звонок, то испугавшийся грозы пёс, а теперь вот и Лейла. Это удручало: отчего-то Нур казалось, что если ей всё-таки удастся рассмотреть рыжую незнакомку, то в её жизни многое прояснится.       А прояснять было что: чудной повторяющийся сон — далеко не единственное, что тревожило Нур, и началось это с самого детства. Сколько она себя помнила, её преследовало навязчивое чувство дежавю: шагая по улицам, глядя на какие-то вещи и встречая людей, она ощущала, будто бы уже видела это раньше; ещё порой перед глазами мелькали какие-то образы, которые никак не могли сложиться в цельную картинку. В такие моменты Нур чувствовала себя сумасшедшей, но успокаивала себя тем, что безумная просто не смогла бы построить успешную карьеру в крупнейшей страховой компании Турции, да и приступов с ней давно не случалось…       Приступами Нур называла моменты, когда бороться с образами становилось невозможным, и таких в её жизни было два. Когда ей исполнилось шесть, отец решил повести её на экскурсию во дворец Топкапы, аргументируя это тем, что ей, коренной уроженке Стамбула, просто стыдно не знать главную достопримечательность города, и одним летним днём они примкнули к группе таких же охочих до своей истории турков. Изначально Нур думала, что ей просто будет скучно — в конце концов, ей, шестилетней девочке, было вовсе не до истории, — но переступив порог дворца, она вдруг ощутила, как её голова раскалывается от множества голосов. Людей будто бы стало в разы больше, чем несколько экскурсионных групп; они все сновали туда и обратно, смешиваясь в единую пёструю массу, и от этого у Нур потемнело в глазах. Остальные туристы будто бы ничего не замечали, продолжая слушать гида, а её сознание разрывалось. Отцу она ничего не говорила — боялась напугать его, — но он сам заметил, что с дочерью что-то не так, к счастью, списав это на духоту.       Второй раз Нур пережила то же самое, когда ездила в Амасью в гости к подруге детства: сперва всё шло гладко, но дела резко испортились, стоило им отправиться на прогулку в самый центр города. Ей вновь казалось, что она прекрасно знает эти места; она видела людей в странных одеждах и слышала фразы на почти незнакомом языке, и это сводило с ума. На этот раз пережить происходящее было проще — в конце концов, Нур уже исполнилось двадцать пять, — но больше они почти не выходили из дома. Нур соврала подруге, что у неё аллергия на цветы, и пусть та не очень-то ей поверила, вопросов не задавала — к счастью.       Думая об этом, Нур вышла в холл, где её уже ждали.       — Наконец-то, — раздражённо произнесла новоиспечённая клиентка, и Нур замерла, рассматривая её. Потому что эта женщина казалась ей до невозможности знакомой, и пусть Нур не могла точно сказать, где видела её раньше, у неё появилось ощущение, что они когда-то знали друг друга. Слегка надменное лицо с пухлыми губами и острыми чертами обрамляли светлые волосы с лёгким отливом, зелёные глаза выражали невысокое мнение, которого она была о Нур, а явно дорогой брючный фиолетовый костюм свидетельствовал о достатке. — Не думала, что мне придётся столько ждать.       — Прошу прощения, — Нур подарила извиняющуюся улыбку. — Меня задержали исключительно рабочие дела. Меня зовут Нур, я займусь вашим вопросом.       — Мерьем, — отрекомендовалась сквозь стиснутые зубы клиентка.       — Очень приятно, — снова широко улыбнулась Нур, хотя Мерьем, кажется, её радости не разделяла. — Пройдёмте в мой кабинет, оформим все документы.       Вскоре Нур заняла своё место за компьютером, а Мерьем устроилась напротив, на стуле для гостей. Она тут же положила на стол папку с документами, и, подтягивая её ближе к себе, Нур не удержалась от вопроса:       — Скажите, а мы не могли видеться раньше? — обычно она не позволяла себе разговаривать с клиентами не по существу — разве что предложить чай или кофе, если процедура затягивалась, — но теперь просто не смогла молчать. Потому что это узнавание напомнило ей её вечное дежавю, и, быть может, ей наконец представился шанс всё прояснить…       — Сомневаюсь в этом, — Мерьем нетерпеливо побарабанила пальцами по столу. — Я живу в Германии, прибыла в Стамбул три дня назад, чтобы застраховать мой дом, который находится здесь. К слову, может, уже перейдём к этому?       — Да, конечно, — Нур разочаровал этот ответ, но работа есть работа, и она тут же разблокировала компьютер, приступая к переносу данных.       Некоторое время Нур работала методично, вбивая в документ нужную информацию, но она всё же иногда отрывалась от своего нехитрого занятия, чтобы бросить косой взгляд на Мерьем — та, к счастью, листала что-то в телефоне и ничего не замечала. И чем больше Нур смотрела, тем больше убеждалась, что ей отчасти соврали: может, Мерьем её и не знала, но она-то её точно видела, причём не раз — иначе как объяснить это навязчивое чувство узнавания, более острое, чем то, от которого она страдала обычно? Даже в тоне Мерьем, которым она отвечала на уточняющие вопросы, было что-то до боли знакомое: эту лёгкую надменность Нур точно не раз слышала, оставалось только понять, где.       Но процедура оформления страховки подошла к концу, и Нур с лёгким сожалением оторвалась от экрана. Ей так и не удалось ничего узнать, и она сомневалась, что даже вторая встреча с Мерьем для активации договора ей что-то даст. Отпускать было невероятно трудно, но задерживать и без того раздражённую клиентку Нур не имела права, поэтому сказала:       — Все документы оформлены, а деньги поступили на счёт. Осталось только активировать страховку. — Услышав это, Мерьем с энтузиазмом оторвалась от телефона. — Вы сможете заехать завтра за своим экземпляром?       — Да, смогу. К двум часам, как и сегодня, — Мерьем поднялась со стула. — Подойдёт?       — Конечно, — Нур улыбнулась и протянула руку: маленькая традиция, формальность, которая ей всегда нравилась. — Поздравляю вас с заключением договора с нашей фирмой.       — Благодарю, — Мерьем посмотрела на неё, как на дуру, но руку всё-таки пожала.       И в этот момент мир Нур схлопнулся.       Потому что на безымянном пальце правой руки Мерьем было кольцо — то самое кольцо из сна с изумрудами, и Нур ощутила, как её голова трескается от боли, а вместе с ней…       Она вспомнила.       Нур не знала, в какой момент Мерьем вышла из кабинета, хлопнув дверью, но это не имело никакого значения: её сознание взрывалось, когда все образы наконец сложились в единую картинку. Имена, даты, события и чувства — всё смешивалось в разноцветную карусель, и Нур — или уже не Нур? — застонала, падая в кресло, не имея сил стоять на ногах.       Да и как могло быть иначе, если её мир перевернулся?       Она закрывала глаза, будучи Нур, тридцатидвухлетним страховым агентом, а открыла, превратившись в Махидевран — некогда любимую женщину султана Сулеймана Великолепного. Точнее, она всегда была ею, принимая образы из прошлой жизни за сумасшествие, но теперь всё встало на свои места. Всё забытое постепенно занимало свои места на полочках сознания, и когда головная боль немного прошла, она начала вспоминать…       …как в её счастливую размеренную жизнь главной фаворитки султана и матери его единственного шехзаде ураганом ворвалась рыжеволосая смеющаяся Хюррем, и с тех пор всё, что было у Махидевран, пошло под откос. Сулейман забыл о ней, посвятив всего себя новой любви, и она ненавидела Хюррем за то, что там отняла у неё всё, и жила в этой ненависти долгие годы. Хюррем занимала каждую секунду её мыслей, не давала покоя одним своим существованием, отравляла жизнь, словно бы издеваясь над ней…       Махидевран не заметила, как ненависть превратилась в болезненный интерес.       Хюррем всё ещё царила в её сознании, но теперь не как враг — Махидевран всё чаще замечала, что невольно провожает её задумчивым взглядом, отмечая то идеальную осанку, то красоту густых рыжих локонов. Она неизменно одёргивала себя за эти мысли, но не могла ничего с ними поделать: они не желали покидать сознание и крутились там, сводя с ума. Внешне Махидевран этого не показывала, но Хюррем наверняка замечала, что у неё стало на одного врага меньше: козни ей теперь строили другие. Узнав о смерти Мехмеда, Махидевран вдруг почувствовала, что её глаза наполняются слезами — и окончательно поняла, что её прошлый мир с его взглядами безвозвратно разбит.       Только за все эти годы она так и не решилась в этом признаться. Их отношения с Хюррем стали напоминать оттепель: в редкие встречи они перебрасывались вежливыми фразами, почти без неприязни, но при этом переступать черту Махидевран не спешила. Сидя в Манисе, а потом и в Амасье, она не раз бралась за перо, пытаясь выразить свои мысли и чувства на бумаге — а потом результат всегда летел в камин, потому что любые слова казались до невозможности глупыми. Так или иначе, Хюррем оставалась её соперницей, и рука дружбы выглядела бы слабостью. Но тем не менее, когда был казнён Мустафа, Махидевран не верила в причастность к этому Хюррем, пусть янычары доказывали обратное, и её сердце болело вдвойне, когда она ощущала вину перед сыном…       Махидевран тихо умерла от старости во дворце Бурсы во время дневного сна — и пусть её тело затем похоронили, её душа осталась жить… в другом месте. Она оказалась в новом теле, помня каждую деталь своей прошлой жизни, и в её голове крутилась единственная мысль: отыскать Хюррем. И когда она перерождалась снова, умирая, оказывалась в новом месте вновь ребёнком, поняла, что была права, и она не найдёт вечного покоя, пока не сделает то, на что так и не решилась. С каждой новой жизнью Махидевран помнила всё меньше о себе настоящей, воспоминания превращались в смутные образы но одно оставалось неизменным: странные сны, в которых фигурировало изумрудное кольцо. Хюррем всегда говорила, что в нём её душа — быть может, поэтому? И теперь, заметив это кольцо у Мерьем, — или Хюррем? — Махидевран поняла: она нашла то, что потеряла, и теперь не имеет право упустить свой шанс. Столетия скитаний не могли пройти даром; теперь она этого не допустит.       С такими мыслями Махидевран (называть себя чужим именем она больше не могла) заблокировала компьютер и, подхватив сумку, покинула сперва кабинет, а затем и офис. Вместо того, чтобы ехать домой, она направилась в Топкапы и, заплатив на кассе, вошла наконец в замок, который когда-то был ей — и Хюррем — домом. Она ходила по коридорам, и теперь образы становились чёткими и понятными: здесь были её собственные покои, тут жила Хюррем, в этом коридоре они когда-то подрались — Аллах, как давно это было, но она помнила это, как будто вчера. Махидевран гладила холодные опустевшие стены, которые до сих пор хранили дух времён, и всё больше убеждалась: в этой жизни она сделает то, чего ждала так долго. Уже завтра…       На следующий день Махидевран зашла в офис с гордо поднятой головой: пусть на ней больше не было дорогого платья, это не отменяло того факта, что она всё ещё султанша, красивая и статная. В холле сидела Лейла, и Махидевран тут же обратилась к ней:       — Когда ко мне придут, скажи, чтобы поднимались в мой кабинет. — Её голос отдавал властью и сталью, совсем как раньше, и глаза Лейлы поползли на лоб.       — Ты что, госпожой османской сделалась? — она покрутила пальцем у виска. — Я не собиралась сидеть здесь весь день и ждать, пока к тебе придут…       — Передай, — отрезала Махидевран, шагая к лифту, и отчего-то она была уверена: приказ выполнят.       В кабинете, ставшем вдруг таким чужим, Махидевран села в кресло и сцепила руки в замок. Несмотря на уверенность, её сердце нервно колотилось в груди: шутка ли — сегодня наконец решится её судьба. Она с особым предвкушением ждала встречи с Мерьем, и когда дверь открылась, она, сделав глубокий вдох, приготовилась.       Мерьем выглядела так же, как и вчера, но теперь Махидевран видела в ней не богатую клиентку, а ту, что преследовала её мысли несколько столетий, и даже блондинистые волосы вместо огненно-рыжих локонов не могли сбить с толку. Прежде, чем Мерьем скажет хоть что-то, Махидевран медленно поднялась с кресла и сказала единственную фразу:       — Ну здравствуй, Хюррем.       Сперва Мерьем недоумённо на неё уставилась — а затем в зелёных глазах вдруг мелькнуло понимание: она узнала и вспомнила. Махидевран довольно улыбнулась. Им с Хюррем многое предстояло обсудить, но это казалось неважным: главную цель она уже выполнила.       Она нашла её.